| |
блеск розы или жемчуга, бархатистость женской груди переданы с одинаковой
ненавязчивой
чувственностью, зыбкой мелодией красок.
"Только теперь, кажется, я делаю то, что хочу", - говорил Ренуар Морису
Ганья. Он был
прав: он подошел к тому последнему, завершающему этапу творчества, когда
великий
художник
отбрасывает все лишнее, отделывается от всего, что ему чуждо, чтобы налегке
шагнуть в вечность.
Отрешение, освобождение. Внешний мир угасал у дверей Ренуара. Он был королем,
волшебником, творцом мира, коим единовластно правил, который создал в подарок
людям. Он не
гордился тем, что создал его. Он просто упивался своим творчеством, весь
отдаваясь работе.
"Правда, - говорил он, - я счастливчик. Я ничего другого не могу делать, как
только писать
картины". Писать детское личико или грудь женщины. Писать свет, ласкающий кожу
или
пронизывающий своими теплыми лучами пейзаж.
Случалось, художника выносили на прогулку, и он восклицал: "До чего
красиво, черт
побери! Черт побери, до чего красиво!" 1 Старый человек, уже подвластный
разрушительным
силам смерти, Ренуар отдавал все свои помыслы жизни.
1 Сообщено Мишелем Жорж-Мишель.
"В последний раз я видел его в Кане этой весной, - рассказывал немецкий
критик Юлиус
Майер-Грефе. - Он сидел один в большой светлой комнате у стола. Его неподвижное
исхудалое
тело - кожа да кости - занимало совсем мало места. Я подумал, что он уже давно
так сидит и
что, наверно, он вообще часто сидит вот так подолгу, не шевелясь. Его лицо
напомнило мне
иссохший лик папы с картины Тициана, с такими же заострившимися от старости
чертами и столь
же умное, только на лице Ренуара не было выражения настороженной хитрости и
тревоги. Он
спокойно глядел сквозь широкое окно на холмы, высящиеся у моря, и грелся в
солнечных лучах.
Он не обернулся, когда я вошел в комнату, и, казалось, не расслышал моего
почтительного
приветствия. Как видно, солнце занимало его несравненно больше моей персоны. В
ту минуту я
многое отдал бы за то, чтобы стать таким же старым, как он, - ведь тогда
сблизиться с ним мне
было бы куда проще, чем за пустой беседой об искусстве, которую я завел".
С некоторых пор у Ренуара появился автомобиль. В нем совершались большие
сезонные
перемещения из Каня в Париж, из Парижа в Эссуа. Водил машину Батистен, тот
самый, что
некогда возил его по Каню в своей коляске. "Вот я и разъезжаю теперь в
автомобиле, точно
кокотка высшего разряда!" - насмешливо говорил художник.
Автомобили, в те времена встречавшиеся еще нечасто, стоили довольно
дорого. Но эта
роскошь - увы! - была ему необходима. Ренуару пришлось также оставить свою
квартиру на
улице Коленкур, сменив ее на другую, куда легче было подняться и, главное - с
мастерской на
первом этаже.
Ревматизм не давал ему покоя. В ту осень он перенес несколько мелких
хирургических
операций: пытались, правда без заметного успеха, увеличить подвижность его
суставов.
"Меня снова царапал хирург, - писал он 15 ноября Жоржу Ривьеру. - Еще
одна
операция состоится через неделю, за ней последует еще одна и еще. Не знаю,
когда
я смогу
наконец сидеть, я уже начинаю отчаиваться, все только одни отсрочки. Сегодня
вечером хирург
сказал, что надо подождать еще несколько недель. По правде говоря, нет ни
малейшего
улучшения, и я лишь все больше и больше становлюсь калекой. А так аппетит у
меня
нормальный.
|
|
