| |
формы, мелькали ноги, в ритм шагам колыхались выпуклости, при виде которых в
жилах мужчин
вскипала кровь.
Своим пронзительным взглядом Ренуар впивался в модель, изучая изгибы
тела, игру света
на прозрачной коже. Перестать писать, отказаться от постижения тайны, сокрытой
в
этом
распростертом, покорном теле! От постижения самой важной тайны, непостижимой в
силу своей
очевидности...
"Не будь на свете грудей, наверное, я нипочем не стал бы писать фигуры...
Нагая женщина
может выйти из волн или сойти с постели. Назовите ее Венерой или Нини - все
равно, лучше
ничего не выдумаешь".
Ренуар разглядывал Габриэль. "У меня нет ни правил, ни метода. Я
рассматриваю
обнаженную модель. Существуют мириады мельчайших оттенков. Я должен найти те,
что
превратят эту плоть на моем холсте в нечто живое и трепетное".
Ренуар не уставал писать купальщиц, лаская кистью обнаженные тела. Они
изображены на
его картинах лежащими или стоящими в солнечной безмятежности мира,
увековеченного им, -
мира, где женщины, разные, но всегда наделенные совершенной красотой, красотой
божественной
и одновременно плотской, суть воплощение Женщины, дышащей счастьем Анадиомены.
Великий
Пан воскрес! Ренуар писал женщину, опутав ее всесильной сетью своих мазков,
похищая у нее и
присваивая себе ее тайну - самую сокровенную, живую частицу ее существа.
"Когда он пишет женщину, это возбуждает его больше, чем если бы он ее
ласкал! " - как-
то раз воскликнул Морис Жуайян при виде картины Ренуара.
"Вот слова, которые меня порадовали", - простодушно признался художник.
И в этом году он вновь повторит курс лечения, поскольку все считают
необходимым,
чтобы он каждый год торчал три недели на водах. Все же в будущем он решил
отказаться от этих
бесполезных усилий. Он торопился съездить в Экс до предстоящих родов жены.
"Если
лечение
слишком мне надоест, я велю лечиться нашей Габриэль", - шутил он.
Страдания не лишили его ни привычного добродушия, ни чувства юмора.
Ренуар ворчал,
тормошил людей, временами впадал в ярость и повышал голос, но все это было
чисто
внешнее.
Ничто не нарушало его душевного равновесия. В мае он написал из Экса Амбруазу
Воллару,
желавшему купить его картины, следующее письмо, полное восхитительной иронии:
"Я вновь поселился в моей прежней маленькой гостинице, живу здесь один,
за мной очень
заботливо ухаживают. Угощают меня отличными блюдами, которые наверняка пришлись
бы по
вкусу большеротому Воллару. Словом, не зная, чем заняться, я сказал себе: а что,
если написать
Воллару, да только о чем я стану ему писать, коль скоро ничего любопытного
здесь
не
происходит? Вдруг меня осенило: попрошу-ка у него денег, он ведь это страсть
как
любит. 500
франков. Если вдруг в Ваше святилище проникнут воры, по крайней мере хоть эти
деньги им не
достанутся, и вот почему я вспомнил о Вас, мой дорогой Воллар..." 1
Амбруаз Воллар, ловкий молодой торговец картинами, начиная с 1895 года
"монополизировавший" Сезанна, а в 1900 году заключивший договор с Гогеном,
сейчас устраивал
первую выставку никому не известного испанца - Пабло Пикассо. Настойчивое
внимание,
которое он выказывал Ренуару, раздражало Дюран-Рюэля. Но Ренуар ни с кем не
хотел связывать
себя, он был так же не способен на это, как не способен, по его собственному
признанию,
отказывать просителям. Его всегда мог "разжалобить" всякий, кто начинал ему
|
|
