мне нет дела".
       Спустя три дня, однако, художник понял, что послал Моне "дурацкое 
письмо".
       "Я был болен, раздражен, измучен. В такие минуты нельзя писать письма. 
Не 
все ли тебе 
равно, наградили меня или нет... Так порви же это письмо, и забудем о нем, и да 

здравствует 
любовь!"
       Можно подумать, что перед нами письма провинившегося школьника.
       А школьнику было в ту пору пятьдесят девять лет.
       
       * * *
       Ревматизм прогрессировал, с более или менее затяжными приступами, боль 
то 
усиливалась, то отпускала. Но недуг исподволь, коварно делал свое дело, поражая 

тело 
художника. Ему все трудней становилось передвигаться, и он теперь опирался на 
палку. Его руки, 
кисти были обезображены болезнью. Однако он по-прежнему жонглировал мячиками, 
упорно, но 
все более неловко.
       Неужели настанет день, когда придется оставить живопись?
       Оставить живопись! Временами его охватывал страх...
       Он крепился, снова брался за кисть. "Картины готов писать хоть задом! " 
- 
говорил в 
старости Энгр.
       В ноябре Ренуар приехал в Маганьоск, и с тех самых пор его не покидала 
озабоченность: 
Алина была беременна в третий раз. "Вы повремените еще лет десять, а потом у 
вас 
родится 
дочь", - предрекала ему Берта Моризо в 1894 году, когда Ренуар сообщил ей 
"совершенно 
нелепую весть" о появлении на свет своего второго сына. Ренуар сердился. 
Девочка, мальчик - 
не все ли равно! Нелепо в его годы вновь становиться отцом, когда он с трудом 
волочит ноги, да и 
вообще наполовину калека.
       Слишком много забот теперь доставлял ему недуг, как и его искусство, 
мастерство, 
которое он должен был спасти. Оттого так раздражал его этот последыш - 
запоздалый побег 
мертвеющей плоти. Ребенок будет пищать, плакать, кричать. Своим шумом, желанием 

жить, 
утвердиться в мире - таков закон природы -он нарушит покой дома, где обитает 
мечта, которую 
должно претворить в зримые образы, для чего нужна тишина... Нет! Ренуар 
взбунтовался, он не 
хотел, чтобы ему мешали. И сказал без обиняков, чтобы от него удалили этого 
младенца...
       Ренуар разглядывал свои руки, "свои больные красивые руки", как писал о 
них Одилон 
Редон, приехавший в Маганьоск в феврале 1901 года, в письме к Поль Гобийяр. 
Оставить 
живопись! Отказаться от счастья более сладостного, более полного, чем счастье 
любви?..
       За окном цвели весенние розы; поля в окрестностях Грасса уступами 
поднимались кверху. 
Солнце согревало землю, от его лучей пробуждались земные соки и семена, земля 
вздрагивала под 
всходами. Солнце зажигало румянцем щеки девушек. "Великий Пан мертв!" - некогда 

возвестил 
глас на берегу Средиземного моря, того самого моря, у которого теперь подолгу 
должен был жить 
Ренуар.
       Перед мольбертом "хозяина", подготавливающего палитру, Габриэль спокойно 

расстегивала платье, открывая упругие груди. Обнажив полные бедра, плоский 
живот, она 
представала перед Ренуаром во всей нетронутой красе двадцатилетней девушки. 
Изгибы, 
округлости, бархатные тени...
       По улицам гуляли девушки, женщины, будя вожделение. Под одеждой 
вырисовывались