Ренуар отдыхал в Маганьоске, когда до него долетели отзвуки очередной 
ссоры в 
парижском свете. 14 апреля 1900 года в столице открылась Всемирная выставка, 
которая должна 
была самым наглядным образом "подытожить" достижения минувшего века. По этому 
случаю на 
Елисейских полях, на месте прежнего Дворца промышленности, где столько раз 
проводились 
выставки Салона, построили два других дворца, из которых один впоследствии стал 

называться 
Большим, а другой - Малым; они также предназначались для художественных 
выставок. В 
Малом дворце 1 мая открылась выставка "Сто лет французского изобразительного 
искусства". 
Разумеется, организаторы выставки обсуждали вопрос о возможности участия в ней 
импрессионистов.
       "Нет, нет! Только без этих людей! Без этого позора!" - в ярости 
воскликнул Жером. 
Однако инспектор департамента изящных искусств Роже Маркс проявил твердость, и 
импрессионисты были допущены на выставку. Но тут вдруг раздаются возражения со 
стороны 
Моне и Писсарро. На этой выставке, по их мнению, импрессионисты окажутся в роли 

"нежеланных гостей" и работы их будут "плохо показаны". Началась оживленная 
переписка 
между Дюран-Рюэлем, художниками-импрессионистами, Роже Марксом и Галлимаром, 
который 
был назначен членом комиссии выставки. Ренуару все эти споры казались 
малосущественными, 
поскольку в то время его одолевали совсем иные заботы. Он ограничился письмом к 

Дюран-
Рюэлю: "Я поступлю так, как Вы сочтете нужным". Впрочем, дальнейший ход событий 

подтвердил, что он был прав, отнесясь ко всей этой истории равнодушно; 
импрессионисты скоро 
поняли, что им нельзя уклоняться от участия в выставке 1.
           1 На выставке было представлено 11 картин Ренуара, 16 - Мане, 14 - 
Моне, 8 - Писсарро, 8 - 
Сислея, 3 - Сезанна, 3 - Берты Моризо, 2 - Дега, 2 - Гогена, 1 - Сёра и 1 - 
Гийомена.
       
       Моне, встревоженный состоянием здоровья Ренуара, уговаривал его 
испробовать лечение 
на грязях в Даксе. Ренуар, мало веривший в успех какого-либо лечения, все же 
посоветовался со 
своим врачом в Грассе - тот не рекомендовал ему, ослабленному, ехать в Дакс. 
Художник 
возвратился в Экс. Не все ли равно, куда ехать, что предпринимать! И если он 
хоть как-то лечился, 
то делал это, безусловно, ради спокойствия своих близких, а отнюдь не по 
убеждению. "Я лечусь 
наилучшим образом, уверяю Вас, - писал он Дюран-Рюэлю, - хоть это и бесполезно".

       В том году он разделил курс лечения на два этапа: начал его в Эксе и 
затем продолжил в 
маленьком курортном городке в Севеннах - Сен-Лоран-ле-Бен. Завершив эту 
неприятную 
повинность, он вернулся в Париж.
       Часть лета художник провел вместе с Жанной Бодо в Лувесьенне. Он не без 
удовольствия 
ожидал здесь некоего известия, однако к удовольствию примешивалась тревога. 18 
августа его 
ожидания сбылись: "Журналь офисьель" опубликовал указ о присвоении ему звания 
кавалера 
ордена Почетного легиона. Но от этого тревога его еще больше возросла. А не 
осудят ли его 
друзья, в частности Моне, принципиальный противник каких бы то ни было 
официальных наград? 
Следуя внезапному побуждению, Ренуар написал ему:
       "Я согласился принять награду. Поверь, я не затем тебе пишу, чтобы в 
этом 
покаяться или, 
наоборот, доказывать, что я прав. Я боюсь, как бы эта ленточка не разбила нашу 
давнюю дружбу. 
Можешь написать мне в ответ что хочешь, любую чепуху. Можешь обругать меня, мне 

все равно, 
только скажи, сделал я глупость или нет. Я дорожу твоей дружбой - до остальных