Маганьоске, хоть он и 
худел, усыхая, как старая виноградная лоза, болезнь не донимала его - Ренуару и 

впрямь удалось 
много сделать. Он попеременно писал то Жана, то Булочницу. Ребенок и женщина. 
Жизнь!
       Во всех областях творчества мастером становится тот, кто сумеет постичь 
ее. Овладение 
натурой порой агрессивно, как своего рода насилие. Рассказывая, как он 
позировал 
отцу, Жан 
вспоминал, что испытывал тогда род смутного страха, несомненно весьма 
тягостного 
для ребенка.
       "За работой Ренуар временами вел себя так, будто участвовал в 
своеобразном поединке. 
Казалось, художник следит за движениями противника, выискивая малейшую брешь в 
его 
защите... Беспокойные, быстрые движения кисти, мгновенно следовавшие за 
пронзительным 
взглядом, брошенным на модель, заставляли меня вспоминать зигзаги ласточки, 
охотящейся за 
мошками. Я умышленно пользуюсь этим сравнением из жизни птиц. Кисть Ренуара 
подчинялась 
его зрительному восприятию столь же непосредственно, как клюв ласточки - ее 
взгляду. Моя 
попытка описания была бы неполной, если бы я не упомянул про несколько свирепый 

вид 
работающего Ренуара, который в ту пору нередко меня пугал".
       В начале 1900 года уже окончательно сложился тот особый круг, в котором 
впоследствии 
все больше замыкался художник. Как-то раз в мае, когда Булочница не могла 
позировать из-за 
сильной простуды, Габриэль согласилась ее заменить и без всякого жеманства 
обнажила перед 
"хозяином" свое тело. Булочница же в свой черед "великолепно умела жарить 
картошку". Отныне 
в доме художника уже не стало разделения между кухней и мастерской. Случалось, 
это удивляло 
гостей, заранее не предупрежденных: их изумляло, что за столом им прислуживает 
та же молодая 
особа, которую они только что видели в мастерской обнаженной.
       Присутствие обнаженных натурщиц, картины, потрясающие своей 
чувственностью, да и 
вся сугубо "женская" атмосфера дома художника - все это неизбежно порождало 
кривотолки. В 
самом деле, слишком велик был разлад между безыскусным, неподдельно здоровым 
миром, 
созданным воображением Ренуара, и окружающим его реальным миром, покорным 
власти 
вековых предрассудков и всякий раз напоминающим о себе, когда какой-нибудь 
посетитель 
мастерской вдруг начинал двусмысленно шутить, заговорщически подмигивая 
художнику.
       Ренуар мгновенно прерывал эти глупые шутки грубоватой остротой. "Я б... 
только 
кистью", - насмешливо говорил он. "Ему нравилось шокировать любопытствующих", - 

рассказывает Альбер Андре. Напротив, сын художника Жан приходил в 
замешательство, 
наблюдая поведение своих соучеников по коллежу.
       "Фотографии голых женщин повергали их в состояние возбуждения, 
совершенно 
мне 
непонятного. Они тайком передавали их друг другу, запирались в туалете, чтобы 
только получите 
их рассмотреть... Святые отцы со своей стороны разжигали интерес к снимкам тем, 

что запрещали 
все это, отнимали их, наказывали владельцев. Право, я не знал, что и думать. С 
малых лет я видел, 
как отец писал обнаженных женщин, и нагота представлялась мне чем-то вполне 
естественным. 
Моим равнодушием к этим вещам я несправедливо заслужил репутацию пресыщенного 
человека. 
Просто для меня не было тайн. Я рано узнал, что детей не находят в капусте. Мое 

простодушие 
изумляло всех".