искусства надлежит 
посетителям Люксембургского музея".
       С делом Кайботта было покончено. Протест "академиков", вызвавший самые 
разноречивые отклики, имел последствия, прямо противоположные тем, на которые 
рассчитывали. 
"Недоброжелатели, - писал Тьебо-Сиссон в газете "Ле Тан" от 9 марта, - не 
преминут заметить, 
что протест напоминает не выступление художников, посчитавших, что попраны их 
идеалы, а 
скорее толки коммерсантов, раздраженных успехом конкурирующей фирмы".
       "Просто удивительно, какую услугу оказали нам своей выходкой члены 
Академии! - 
писал Писсарро. - Путь, открывшийся нам, приведет нас куда надо, если только мы 

будем 
тверды в своем искусстве".
       Снова блистательно подтвердилось то, что уже в молодости смутно сознавал 

Ренуар, когда 
решился вопреки советам друзей вновь послать свои картины в Салон. Конечно, 
официальные 
почести и награды еще ничего не значат. Ничтожество остается ничтожеством - 
сколько 
побрякушек на него бы ни нацепили, сколько бы ни тешилось оно их призрачным 
блеском. 
Достоинства художника или произведения искусства не измеряются почестями и 
наградами, но, 
когда эти достоинства налицо, почести и награды делают их явными, очевидными 
для 
всех. 
Большинству людей - вот еще одно доказательство слабости их суждений - 
необходимы эти 
внешние знаки отличия. Убеждая колеблющихся, они в то же время ободряют 
поклонников 
художника, подтверждая их правоту. Королям именно для того необходим пышный 
ритуал двора, 
чтобы в них признавали королей.
       Пусть не по доброй воле, пусть неохотно допустили импрессионистов в 
Люксембургский 
музей; пусть их упорные враги по-прежнему считают, что им там не место; пусть 
некоторые 
называют зал, отведенный под картины коллекций Кайботта, "постыдно уродливым, 
отвратительным, точно какой-нибудь анатомический музей" 1, - факт остается 
фактом: отныне 
импрессионисты широко представлены в Люксембургском музее. Массовое поступление 

произведений импрессионистов в государственный музей было равносильно их 
официальному 
признанию. Это событие не могло не оказать своего влияния на общественное 
мнение, склоняя его 
на сторону представителей нового искусства. Завоевания импрессионистов, 
поначалу 
не для всех 
ясные, впоследствии стали очевидны. Импрессионисты выиграли решающую битву, и 
это - более 
или менее отчетливо - было понято "академиками". Отныне будущее принадлежало 
победителям.
           1 Так писал Анри Амель в "Ле Журналь дез артист" от 18 сентября 1898 

г.
       
       Взять, к примеру, Сезанна, который много раз тщетно представлял свои 
произведения на 
суд жюри Салона, "салона Бугро", как он его называл. Полтора года назад Амбруаз 

Воллар 
устроил первую - и притом большую - выставку картин художника. Но, увидев свои 
картины 
- две вещи из коллекции Кайботта - в Люксембургском музее, Сезанн воскликнул (и 

эти 
несколько слов подвели итог свершившемуся): "Плевать я теперь хотел на Бугро!" 
1
           1 Впоследствии Марсиаль Кайботт безуспешно пытался добиться от 
государственных учреждений, 
чтобы они приняли в дар также все остальные картины коллекции. Был случай, 
когда 
он поручил Амбруазу 
Воллару спросить у Бенедита, не согласится ли тот "дать приют в запаснике 
картинам, отвергнутым