доверием. Однако тонкое обаяние матери Жюли, ее незаурядная личность словно бы 
подавляли 
художника, сковывая его природную непосредственность. В картине, вышедшей 
из-под 
его кисти, 
ощущается какая-то скованность, неподвижность и, главное, глубокая печаль. 
Четверть века назад 
Мане написал портрет Берты - "Отдых", - тот самый, что был продан Теодором Дюре 

в галерее 
Пти. Девушка с мечтательным взором, с глазами цвета морского прибоя, девушка в 
платье из 
белого муслина, какой ее изобразил Мане, ныне превратилась в женщину немолодую 
и 
несчастливую: черное платье, осунувшееся лицо, седые волосы, страдальческие 
глаза... Страшная 
власть жизни! Как она ломает людей, обкатывая их своими волнами, как она ранит, 

терзает их, 
разбивая их надежды, повергая в отчаяние! Много ли найдется людей, готовых 
провозгласить, что 
одержали в этой жизни победу? Все это чуткий художник подсознательно выразил в 
своей 
картине, исполненной скрытого пафоса, занимающей в его творчестве особое место. 

Жюли, стоя 
позади матери - Берту Ренуар изобразил в профиль, - смотрела на художника 
большими 
печальными глазами.
       Ренуар заканчивал эту картину, когда Марсиаль Кайботт получил письмо от 
Ружона, 
датированное 11 мая. Судя по его содержанию, официальные лица позабыли о 
решении 
Консультативного комитета. "Коллекция слишком велика", - писал Ружон. По 
каковой 
причине 
Люксембургский музей не может полностью включить ее в свою экспозицию: в музее 
не хватает 
места, и он уже давно не принимает в свои стены свыше трех картин одного и того 

же мастера. 
Администрация Люксембургского музея - с согласия наследников - могла бы 
отобрать 
из всей 
коллекции лишь некоторое число картин. Все остальные вещи наследники должны 
временно 
сохранить у себя.
       И Ренуару, и Марсиалю Кайботту было ясно, что официальные инстанции, не 
зная, как 
поступить с обременительным даром, стремятся принять половинчатое решение, 
выдвигают, 
чтобы избавиться от картин, вымышленные предлоги. Октав Мирбо с присущей ему 
резкостью 
разоблачил все эти уловки. Значит, в музей допускается не больше трех картин 
одного мастера?
       "- А почему же тогда в Люксембургском музее семь картин Мейссонье?
       - Но они же такие маленькие!
       - Дать бы вам пятьдесят тысяч таких картин - вы для всех нашли бы место! 

В крайнем 
случае вы даже построили бы для них отдельный дворец!
       - Разумеется! Но это же Мейссонье!
       - Мы не за это пристрастие вас упрекаем, мы куда более терпимы, чем вы. 
На наш взгляд, 
оно очень похвально. Есть ведь люди, которым нравится Мейссонье, нравится 
приходить сюда по 
воскресеньям и млеть от восторга, глядя на эти почтенные картины. Прекрасно! Мы 

для себя 
много не требуем, мы хотели бы лишь одного: чтобы официальные живописцы, чья 
всесильная 
алчность и извечная злоба сейчас движут вами, со своей стороны рассуждали таким 

же образом... 
Хотя - только это между нами, идет? - нам решительно наплевать на ваш 
Люксембургский 
музей! Не здесь наш идеал, можете нам поверить. Мы пришли сюда лишь для того, 
чтобы 
исполнить волю нашего покойного друга. Ну как, берете картины?
       - Вы ставите нас в ужасное положение! Какая досада, право, что господин