чести". 
Каждый день из Дома наслаждений рассылались письма. Гоген обращался ко всем, в 
ком видел 
своих возможных союзников: к капитану одной из шхун Коммерческого общества, к 
сыну Дени 
Кошена, к островным торговцам, которых он уговаривал выступить против 
незаконной 
конкуренции американских китобоев.
       После осуждения Гогена туземцы, за исключением преданного Тиоки, боялись 

заходить в 
Дом наслаждений. Власти доказали, что они сильнее художника. Запуганным 
маркизцам (они еще 
помнили, "как стреляли из пушек") казалось опасным выказывать Коке слишком 
большую 
дружбу. Тем не менее, несмотря на собственные неприятности, Гоген продолжал 
выступать в 
защиту их интересов. Двадцать девять туземцев на острове были присуждены к 
крупным штрафам 
- они должны были уплатить больше трех тысяч франков. Художник "молил", чтобы 
им 
оказали 
"снисхождение", указывая, между прочим, на несоответствие между суммой штрафа и 

доходами 
туземцев, которые "в самые лучшие годы" зарабатывают "едва ли четыре тысячи 
франков".
       Это было последнее обращение Гогена к властям - больше он им не досаждал.
 
Энергия 
его иссякала. Пастор Вернье, приходивший в эти апрельские дни в Дом наслаждений,
 
чаще всего 
заставал Гогена в постели - тот "лежал и стонал". Однако он тотчас брал себя в 
руки. Забывая о 
своих болезнях, он начинал говорить, и пастор слушал, взволнованный тем, что 
рассказывает этот 
человек, от которого многое должно было его отталкивать. Гоген говорил о старых 

друзьях, об 
Орье и Малларме, и в особенности об искусстве, о своем искусстве. Его 
творчество 
пока еще не 
признано, просто говорил он, но оно гениально. "Я исполнил свой долг".
       В пятницу 8 мая утром Гоген два раза подряд терял сознание. Оглушенный, 
он лежал на 
кровати, не зная, день сейчас или ночь. Еще не вполне очнувшись, он послал 
Тиоку 
за пастором. 
Когда пастор явился, Гоген пожаловался ему на "боли во всем теле". Пастор 
осмотрел его и 
обнаружил внизу позвоночника огромный нарыв.
       Пастор вскрыл нарыв - Гогену стало немного лучше. Он пришел в себя, 
выразил 
некоторую тревогу по поводу двух своих обмороков, но голова его была ясной, и 
он 
даже 
заговорил с пастором о "Саламбо". Вернье ушел от него успокоенный.
       Тиока тоже ушел к себе. Кахуи был занят на кухне. В комнате воцарилось 
молчание. Гоген 
был один.
       Один, как всю свою жизнь, - один перед лицом смерти.
       Один на один с привычными призраками.
       ...Около одиннадцати Тиока, пришедший узнать о самочувствии больного, 
окликнул его 
снизу. Ответа не было. Он поднялся по лестнице. Гоген был мертв. Он скончался 
скоропостижно 
от сердечного приступа.
       Кахуи бросился за пастором, а Тиока пытался оживить друга, по обычаю 
маркизцев кусая 
его в голову. Прибежал Вернье. Но, как он ни торопился, его опередили: войдя в 
комнату, Вернье 
с изумлением увидел, что епископ Мартен и другие члены католической миссии уже 
расположились у изголовья художника, который лежал "еще теплый, свесив одну 
ногу 
с кровати". 
Пастор попытался сделать Гогену искусственное дыхание, но это помогло не больше,
 
чем укусы 
Тиоки *.