Нюэнена. "Я 
не могу принимать в расчет, что думают о моей работе люди; я должен идти вперед 
 
- вот о 
чем мне следует думать... Если я теперь ничего не стою, то и потом ничего не 
буду стоить; но, 
если я буду чего-то стоить потом, значит, я и сейчас уже стою чего-то, - упрямо 

повторял 
он, - потому что пшеница есть пшеница, даже если горожане поначалу принимают ее 

за 
траву".
     Светлые краски? До этого еще очень далеко! Грубым формам сопутствуют 
мрачные тона: 
глинистый коричневый, грязноватая охра, оливковый зеленый, берлинская лазурь, 
почти 
переходящая в черный . Но мог ли Винсент написать брабантских крестьян веселыми 

красками? Мог ли он написать их иначе, не погрешив против жизненной правды, не 
изменив 
самому себе? Подавленный печалью этого края, он, как никогда, страшился своей 
участи. 
"Никогда еще не было в моей жизни года, который начинался бы так мрачно", - 
писал 
Винсент в начале января. Куда он шел? Чего он добивался? Этого он и сам не знал.
 
Но теперь 
можно предполагать, что, исступленно заполняя дни работой, он стремился 
завершить свой 
период учения. Он избрал себе образцом Милле. А между тем Милле, будь он к тому 

времени 
еще жив , содрогнулся бы при одном виде картин Винсента, его плотных мазков и 
резкой, 
жесткой манеры. Единственное сходство между двумя художниками - в общности их 
любимых сюжетов, которые и тот и другой брали из крестьянской жизни. Однако 
Милле 
изображал на фоне безмятежного пейзажа людей с благородной осанкой, и гармония 
их жестов 
была созвучна гармонии природы, спокойной, умиротворенной и щедрой. Освободив 
крестьянские сцены от некоторых характерных деталей, создатель "Вечерней 
молитвы"  
идеализировал их, подняв на уровень обобщения, классического синтеза. Холст, 
если так 
можно выразиться, отстранял художника от его моделей. Милле запечатлел, 
увековечил жизнь 
в момент редчайшего совершенства, схваченного благодаря кропотливой работе 
мысли, 
перемещающей и организующей элементы реальности согласно системе, выработанной 
разумом в итоге долгих размышлений. Эта гармоничность - главная особенность 
классического искусства - отражает внутреннюю уверенность, которая в одно и то 
же время 
являет собой защиту от трагической неустойчивости мира и торжество над 
беспрестанной 
гибелью всего сущего, и порождается одним лишь чувством меры и красоты. 
Благородная ложь 
придает непререкаемость зримому, очеловечивает мир, скрывая его жуть и хаос. 
"Надо 
заставить обыденное служить выражению прекрасного"  , - говорил Милле. Подобная 

концепция красоты совершенно чужда Винсенту. Красота для него равнозначна 
истине 
- пусть 
даже эта истина мучительна и мир таков, как он есть. С лихорадочной неутолимой 
жаждой 
Винсент силится объять своей беззаветной любовью этот беспрестанно меняющийся, 
грозный, 
беспорядочный, непрерывно обновляющийся мир. Бесконечно сурова в этом мире 
природа, 
которая ничего не дарит, у которой день за днем надо все вырывать силой в 
жестокой борьбе. 
Все в этом мире эфемерно, преходяще и недолговечно. Мгновение, которое проходит,
 
уже 
ушло от тебя навсегда. В этом мире все случайно, неповторимо и невозвратимо. 
Крестьяне 
Винсента не застывают в нарочитых позах, чтобы возблагодарить Творца - они 
заняты 
борьбой не на жизнь, а на смерть, вечной и тщетной борьбой, составляющей участь