индивидуальные таланты, а не воспитать последователей доктрины Херкомера". 
Отсюда 
вывод: "Львы - не обезьяны, они не подражают друг другу".
     Этот человек, рассуждавший как мастер своего дела, находился между тем в 
самом 
отчаянном положении. Трудно вообразить более трагический контраст! Винсента 
презирали и 
третировали, как никогда раньше. Жители поселка смеялись при одном появлении 
"пачкуна", 
этого неудачника, который без зазрения совести жил на средства своих родных. А 
в 
самом 
пасторском доме отец, подобно всем священникам признававший одну лишь букву 
веры, 
укорял сына в безбожии, и отношения между ними обострились до крайности. То и 
дело 
вспыхивали ссоры.
     Винсента захлестнуло безграничное отчаяние. Постоянные упреки, что он не 
зарабатывает 
денег, раздражали его, по его выражению, как докучливая шарманка. Он вконец 
озлобился. 
"Что до меня, - объявил он Ван Раппарду, - я намерен поступать теперь вот как: 
если 
здешние люди станут мне что-либо говорить, я буду заканчивать за них фразу, не 
дожидаясь, 
когда они сами договорят. И впредь я буду поступать так же, как поступаю теперь,
 
сталкиваясь 
с человеком, который имеет обыкновение вместо руки протягивать мне один палец. 
Вчера я 
именно так подшутил над почтенным собратом моего отца. Я сам в этих случаях 
протягиваю 
один палец и слегка дотрагиваюсь им до его пальца - это вместо рукопожатия. 
Моему 
собеседнику не в чем меня упрекнуть, но он должен почувствовать, что мне на 
него 
наплевать 
так же, как ему на меня".
     Винсент был вне себя от раздражения, тем более что недостаток средств, за 
который его 
корили, сплошь и рядом вынуждал его прерывать работу. "Показывайте всем мои 
рисунки, - 
просил он Ван Раппарда. - Мой долг - искать случая и использовать всякую 
возможность для 
продажи моих работ... Однако, - тут же добавлял он, - не утруждайте себя сверх 
меры: 
ничего не форсируйте. Повторяю, я вынужден просить Вас об этом. Не будь этого, 
я, вне 
всякого сомнения, предпочел бы сохранить свои этюды и не согласился бы их 
продавать. Но ... 
Что поделаешь!" В своем исступлении Винсент накинулся даже на брата. "Ты ни 
разу 
еще не 
продал ни одной моей вещи, - как-то раз написал он ему, совсем потеряв голову 
от 
обиды и 
гнева. - В сущности, ты даже не пытался этого сделать". Братская привязанность 
Тео? Это 
"вялая, равнодушная дружба". Впрочем, разве речь идет о продаже картин, о 
деньгах, о 
каких-то обидах? Мы слышим стон, вырвавшийся из самых глубин души Винсента, 
безрассудный трагический укор: "Да, деньги ты можешь мне дать, но ты не дашь 
мне 
жену, 
ребенка, работу".
     В марте он сделал пером и карандашом зарисовки сада при пасторском доме. 
Этот сад, 
"наполовину старинного, наполовину деревенского обличья", на рисунке 
превратился 
в 
пустынную обитель с деревьями, истерзанными ветром, пронизанную чувством 
мучительного 
одиночества. Какая-то черная тень мелькает в этом саду - воплощение 
безрадостности и горя. 
"Меланхолия" - так назвал Винсент этот рисунок.
     Вконец измучившись, Винсент оставил чулан и разместил мастерскую в двух 
комнатах, 
которые снял у пономаря католической церкви. Впрочем, это была не мастерская, а,
 
скорее,