всех этих монахинь (чтобы не раздражать Винсента, Пейрон дал ему понять, что он 

не 
полновластный хозяин в лечебнице), было бы куда лучше употребить деньги на 
помощь 
кому-нибудь из художников, например Писсарро, о несчастьях которого ему написал 

Тео, или 
Виньона, а те могли бы взять Винсента на пансион. Винсенту нужна свобода для 
творчества. 
Оно не может развиваться в стороне от живых людей. Винсенту надо "видеть людей",
 
"питаться свежими идеями", "жить бок о бок с простым людом в убогих домишках, 
ходить по 
кабачкам" и т. д. В лечебнице он находится среди мертвецов. Пора с этим 
покончить. "Больше 
я не могу делать два дела сразу - работать и терзаться, глядя на здешних 
больных 
с их 
чудачествами, - от этого и впрямь можно спятить ... Если я здесь засижусь, я 
потеряю 
способность работать, а это уж - увольте!" И в самом деле, что дает Винсенту 
Сен-Поль? 
Зрелище безделья, которое "хуже чумы", дрянную пищу и лечение, "которое, ей-же-
ей, можно 
проводить даже в дороге, потому что меня не лечат совсем". 
     Винсент пишет полотно за полотном с какой-то беспощадной самоотдачей, 
чувствуя себя 
"точно углекоп, подгоняемый в своей работе вечной опасностью". Винсента самого 
поражает 
легкость, с какой ему теперь даются картины. Он вдруг "находит" то, чего 
"тщетно 
искал 
годами", достигает недоступных ему прежде высот. Он сам явственно это осознает, 

и у него из 
головы не идут слова Делакруа - неужели и ему суждено овладеть живописью только 

тогда, 
когда он превратится в развалину, в разболтанный механизм, в паяца, которого 
дергает за нитки 
невидимая, неподвластная ему самому сила? Запертый в стенах своей комнаты, 
лишенный 
внешних впечатлений, Винсент пишет повторения своих прежних картин, в частности 

"Желтую 
комнату", или с кистью в руке анализирует собственное лицо.
     В первый же день, поднявшись с постели, худой и "бледный как черт", он 
начал писать 
автопортрет, а вскоре принялся и за другой. С каким трепетным напряжением 
изучает самого 
себя художник! Его глаза неумолимо вглядываются в глаза, которые смотрят на 
него 
из зеркала, 
всматриваются в лицо с упрямым лбом, со стиснутыми челюстями и следами 
перенесенных 
страданий. Этот тридцатишестилетний человек, опустошенный, разбитый 
повторяющимися 
припадками, каждый раз, однако, снова поднимается на ноги, чтобы сказать "нет" 
безумию, 
хаосу, болезни. Он хочет быть таким, как его земляки, голландские крестьяне, и 
в 
поте лица 
трудиться над картинами, подобно тому, как земледельцы в поте лица обрабатывают 

землю.
     "Поглядев на мой портрет, который я посылаю Вам с этим письмом, - пишет 
Винсент 
матери, - Вы увидите, что хотя я долгие годы прожил в Париже, в Лондоне и 
других 
больших 
городах, я по-прежнему более или менее похож на зюндертского крестьянина, хотя 
бы, 
например, на Тоона или на Пита Принца. Мне иногда кажется, что я чувствую и 
думаю как 
крестьянин, только крестьяне, - с горечью добавляет он, - приносят в этом мире 
больше 
пользы, чем я".
     И вот он на портрете - крестьянин-живописец, мужик, человек от сохи в 
беседе с