В начале июня доктор Пейрон обрадовал Винсента, разрешив ему выходить за 
ограду 
парка и писать в окрестностях монастыря Сен-Поль. Правда, Винсента на этих 
прогулках 
сопровождал надзиратель.
     Благотворное июньское тепло отчасти развеяло тоску Винсента. Он пишет 
оливковые 
деревья, кипарисы. Особенно привлекают его кипарисы, которые на его холстах 
тянутся к небу, 
точно черное, извивающееся пламя. "Их линии и пропорции прекрасны, точно у 
египетских 
обелисков", - восторгается Винсент. Фактура его живописи меняется. Краски 
становятся 
глуше, а форма еще выразительнее. Работая над кипарисами, Винсент хочет, по его 

словам, 
"изобразить на холсте час, когда в жарком воздухе летают зеленые жуки-бронзовки 

и 
стрекозы". Уроки классики, полученные в Арле, и в частности уроки Гогена, 
забыты 
и 
отвергнуты. С каждым днем Винсент все решительнее возвращается к 
экспрессивности 
периода 
своего ученичества. Он подчеркивает формы, придавая им драматизм, движение и 
ритм. 
Змеевидные линии извиваются, волнятся, вздымаются на его картинах, полные 
колдовской и 
таинственной жизни.
     Уехав из Арля в Сен-Реми, Винсент, собственно говоря, уже расстался с югом.
 
Он 
перебрался ближе к северу, ближе к тем краям, которые напоминают ему места, где 

прошла его 
молодость. Рождественская драма положила конец арлезианскому периоду его 
творчества, 
борьбе, в которой Винсенту пришлось помериться силами с рациональным, 
геометрическим 
порядком вещей, с наставительной и строгой незыблемостью классицизма. Однако 
рождественская драма была не только поражением, но и прежде всего победой, - 
победой 
художника барокко, который таился в Винсенте. Рождественская драма освободила 
Винсента, 
вернула художника его северному гению. Усилия, направлявшие его в сторону, 
противоположную его таланту, на которые его обрекло единоборство с солнцем в 
Арле, во 
многом укрепили этот талант, и теперь, освобожденный от пут, Винсент может со 
всей 
страстью отдаться своим истинным, заветным влечениям. Вот теперь урок, 
преподанный 
антверпенскими полотнами Рубенса, принесет свои плоды. Винсент возвращается к 
своим 
истокам. Оливковые деревья на его холстах извиваются в упорном стремлении к 
жизни, 
узловатые, бугристые, глубоко ушедшие корнями в землю, словно подстриженные ивы 

Брабанта его детских лет. Круг замкнулся.
     Трижды в течение июня Винсент пишет хлебное поле, которое он видит сквозь 
решетки 
своего окна. Но теперь посреди поля он ставит не сеятеля - образ плодородия и 
символ 
надежды, а жнеца "образ смерти, такой, какой нам ее являет великая книга 
природы", образ, 
который, по словам Винсента, он хочет сделать безмятежным, почти улыбающимся.
     Здесь, в Сен-Реми, Винсент обращает еще меньше внимания на памятники 
романской 
архитектуры, чем в Арле. Собственно говоря, он их попросту не видит, не хочет  
видеть. Он все 
больше погружается в природу, сливаясь с нею, углубляясь в нее и растворяясь в 
ней, пытаясь 
уловить невидимое и чудотворное движение, которое ее одухотворяет, обнаружить 
под 
неподвижной видимостью ритмы космоса, его напряженное дыхание. Под кистью 
Винсента 
предметы, схваченные в их тревожной и подлинной сущности, вдруг обретают 
движение. 
Винсент пишет сжигаемые солнцем, пронзенные длинными черными факелами кипарисов