прижать к 
груди кого-нибудь, какую-нибудь женщину типа курицы-наседки, но в конце концов, 

если 
смотреть на это трезво, это результат истерического перевозбуждения, а не мечта 

о реальном 
будущем".
     Винсент продолжает писать - это его единственное утешение. Он написал 
четыре 
фруктовых сада. Но Прованс, страстно любимый им Прованс, начинает блекнуть в 
глазах 
художника, его свет тускнеет. Оливковые деревья "с их листвой цвета старого 
позеленевшего 
серебра на синем фоне" вызывают в памяти Винсента подстриженные ивы родного 
Брабанта, 
Брабанта его скорби. "В шелесте оливковых деревьев есть что-то бесконечно 
родное 
и 
древнее", - пишет он. Полыхание солнечного пламени, в котором он сам сжег себя, 

утихает. 
Теперь Винсент иногда сожалеет, что "не сохранил свою серую голландскую 
палитру". Он 
возвращается к основным принципам барокко, которые определяли его черный период,
 
возвращается к скромным сюжетам вроде тех, что привлекали его в Гааге и Нюэнене.

     Он написал внутренний двор и гостиную больницы. Последнюю картину Винсент 
хотел 
подарить на прощание в знак благодарности Рею - в нем по-прежнему живет 
потребность все 
отдавать. "Спасибо, Винсент, спасибо, не надо", - поспешно отказался Рей, 
которому не 
хотелось брать домой еще одну картину своего пациента. В этот момент мимо 
проходил 
больничный фармацевт. Рей обратился к нему: "Хотите взять картину, которую 
Винсент 
предлагает мне?" Бросив беглый взгляд на полотно, фармацевт ответил: "На кой 
черт мне эта 
пакость?"
     В конце концов картина попала к больничному эконому, которому она 
приглянулась .
     Винсент все видит, все понимает и страдает. Он вовсе не сумасшедший. 
Просто 
его порой 
"охватывает беспричинная страшная тоска, а иногда чувство пустоты и усталости в 

мозгу". Он 
мечтал тронуть своими картинами людей, совершенно далеких от искусства, 
потрясти 
их своим 
собственным волнением, заразить их своим горением, своей верой. Но и в этом он 
потерпел 
неудачу. "Картины вянут как цветы ... Как художник я никогда ничего не буду 
значить, я это 
ясно сознаю", - твердит он.
     Стакан вина, ломоть хлеба с сыром и верная трубка - вот средство против 
самоубийства. 
Это средство сходно с тем, которое рекомендовал Диккенс, с тем, к которому сам 
Винсент уже 
прибегал двадцать два года назад в Амстердаме, когда упорно и безуспешно учил 
латынь и 
греческий, чтобы стать пастором. "Если бы не твоя дружба, - вырывается у него 
однажды в 
письме к Тео, - я без сожалений пошел бы на самоубийство, и, как я ни труслив, 
я 
все-таки 
кончил бы им". Самоубийство - это та "отдушина", через которую "нам дано 
выразить 
протест". Не ладо строить иллюзий на его счет - он вовсе не герой, уверяет он 
брата. 
Самопожертвование - слово, совершенно ему чуждое. "Я когда-то писал сестре 
(Вильгельмине), что всю свою жизнь, или, во всяком случае, почти всю, стремился 

совсем к 
другому, а вовсе не к судьбе мученика, которая мне не по плечу". Но в конце 
концов, наверно, 
доктор Панглос прав : несмотря ни на что, все к лучшему в этом лучшем из миров.