что он очень бережлив, и не без гордости отмечая, как точно он заранее 
подсчитывает все свои 
потребности. "Сегодня я снова убедился, что совершенно точно рассчитал 
количество всех 
красок, которые мне понадобятся для десяти метров холста, кроме одной, основной 

желтой. 
Разве то, что все мои краски иссякают одновременно, не доказывает, что я 
подсознательно 
чувствую все соотношения? Так и в рисунке я почти не делаю предварительной 
разметки, и в 
этом отношении я прямая противоположность Кормону, который говорит, что, не 
делай он 
предварительной разметки, он рисовал бы, как свинья".
     * * *
     Винсент возобновил контракт с хозяином своей мастерской и с 18 сентября 
решился 
наконец в ней ночевать; время от времени к нему приходит женщина помогать по 
хозяйству. 
Винсент написал свой дом "под сернисто-желтым солнцем и небом цвета чистого 
кобальта", 
еще один гимн, еще одна аллилуйя солнцу, - картина, кстати сказать, 
примечательная для 
манеры Винсента. Он запечатлел на холсте характерные, упрощенные элементы 
городского 
пейзажа, органически ему присущие, и, отталкиваясь от них, скомпоновал пейзаж, 
не считаясь с 
тем, попадают ли на самом деле эти детали в поле зрения художника. Такую же 
страстную 
хвалу он воссылает в эти дни и ночному небу. Солнце приводит его в исступленный 

восторг, 
ночь манит, околдовывает. "Мне кажется, - признается Винсент, - что ночь живее 
и 
богаче 
по цвету, чем день".
     Чтобы постичь таинство ночи, Винсент пишет сначала "наружный вид кафе, 
терраса 
которого освещена большим газовым фонарем в синеве ночи, и кусочек синего 
звездного неба", 
потом, обретя большую уверенность в себе, как бы приобщившись к бесконечности, 
отдаваясь 
ей, растворяясь в ней, принимается за другую картину ; украсив свою шляпу 
ореолом свечей, он 
идет писать ночь, ночь такую, как она есть, звездную ночь вдали от спящего 
города, воссылая 
свою трепетную молитву тому, что на языке слов не имеет названия.
     "Мне хотелось бы, - говорит Винсент, - внушить людям нечто успокоительное, 

такое, в 
чем мы могли бы найти утешение и перестали бы чувствовать себя виновными или 
несчастными". Он хочет, чтобы его картины были "подобны музыке, исполненной с 
глубоким 
чувством", чтобы они были подобны молитве. Краски для него - ноты, красные, 
зеленые, 
желтые ноты оратории. "В моей душе живет жгучая потребность - не побоюсь этого 
слова - 
в вере. И вот я ночью выхожу писать звезды", - просто признается Винсент.
     Минутами на него находит, по его собственному выражению, "пугающая 
прозорливость", 
и тогда, рассказывает он, "я перестаю чувствовать самого себя и картина пишется,
 
как во сне". 
Неимоверная легкость, с какой идет работа, радует его, но иногда наводит на 
него 
страх. Он 
словно начинает чувствовать в самом себе какую-то смутную, глухую угрозу. 
"Берегись 
похмелья", - неустанно твердит он брату.
     Он пишет автопортрет, который хочет послать Гогену, в зеркале перед ним 
изможденное 
лицо, бритая голова, трагический образ человека, который оплатил и продолжает 
оплачивать 
полным самоотречением свой головокружительный взлет к опустошающим высотам 
творчества. Глядя на этот автопортрет , Винсент лжет, отчаянно обманывая самого 

себя. 
"Здесь я буду вести жизнь, все более сходную с образом жизни японских 
художников, - 
утверждает он, - буду жить на лоне природы этаким добропорядочным небогатым