неба, 
другие более светлые, точно голубая белизна Млечного Пути. На синем фоне 
искрились 
светлые звезды - зеленоватые, желтые, белые, розовые, более светлые и 
переливчатые, чем у 
нас и даже чем в Париже, - ну поистине драгоценные камни: опалы, изумруды, 
ляпис-лазурь, 
рубины, сапфиры. Море - глубокий ультрамарин, берег, как мне показалось, 
фиолетовый и 
блекло-рыжий, а кустарник на дюне (дюна - пять метров высотой) - цвета синей 
прусской". 
Все кажется ему прекрасным. Девушки, "тоненькие, стройные, немного печальные и 
таинственные", напоминают картины Чимабуэ и Джотто. Лодочки на берегу 
напоминают 
цветы. Даже жареная рыба, которую подают в ресторане, вызывает у Винсента 
восторг: 
"Пальчики оближешь!"
     Целую неделю провел Винсент в Сен-Мари-де-ла-Мер, работая с каким-то 
особенным 
пылом и увлечением и быстро, как никогда. Он всего "за час" нарисовал рыбачьи 
баркасы 
перед отплытием, "без предварительной разметки, повинуясь движению пера". 
Японцы, 
рассуждает он, "рисуют быстро, очень быстро, просто молниеносно, потому что 
нервная 
система у них более утонченная, а восприятие проще".
     На этот раз Винсент уловил характер южного пейзажа и хочет закрепить свою 
удачу. 
"Теперь, когда я увидел море, я в полной мере понял, как важно остаться на юге 
и 
уяснить, что 
необходимо добиться еще более интенсивного цвета, - ведь до Африки рукой 
подать". Цвет 
он воспринимает теперь "по-новому", восприятие у него стало "ближе к японскому".
 
Винсент 
убежден, что, пробыв здесь дольше, он обретет свое лицо. "Будущее нового 
искусства - на 
юге", - утверждает он еще решительней, чем когда бы то ни было.
     Винсенту ясно, что необходимо обосноваться в Провансе надолго. Гоген не 
торопится 
принять его приглашение. Он сомневается, стоит ли ему ехать в Арль. Между тем, 
пишет 
Винсент Эмилю Бернару, "мне по-прежнему и даже все больше и больше кажется, что 

создать 
картины, которые помогли бы современной живописи найти себя и достичь высот, 
подобных 
светлым вершинам, достигнутым греческими скульпторами, немецкими композиторами 
и 
французскими романистами, не под силу отдельной личности, а стало быть, такие 
картины 
будут созданы группами людей, объединившихся для воплощения в жизнь общей идеи".

     * * *
     Вернувшись в Арль, Винсент сразу же с головой окунулся в работу. Теперь 
поспели 
хлеба, надо этим воспользоваться, как весной Винсент воспользовался цветением 
садов. Он 
пишет не покладая рук. "Целую неделю подряд я без передышки работал в поле на 
самом 
солнцепеке", - рассказывает он. Он хочет написать сеятеля - образ, который 
издавна 
преследовал его и в котором он видит символ вечности, написать его так, как 
Милле никогда не 
писал, - "в цвете и большого формата". Может получиться "великолепная картина. 
Господи, 
как я об этом мечтаю! Но хватит ли у меня сил?... Мне просто страшно..."
     Винсент работает не только на пленэре. Ему согласился позировать зуав, с 
которым он 
свел знакомство в публичном доме, "парень с крошечным личиком, бычьей шеей и 
взглядом 
тигра". Винсент написал его портрет и тут же взялся за второй.
     Винсент пишет пейзажи - равнину Кро, железный мост в Трэнктае, вид на 
канал 
Рубин 
дю Руа... Пишет необычайно смело и свободно. "В моих мазках нет никакой системы,
 
- 
признавался он незадолго перед тем Эмилю Бернару. - Я кладу их на холст