мне хотелось 
бы, - признавался он, угрызаясь мыслью об усилиях и деньгах, которые потрачены 
на него 
втуне, - главное, мне хотелось бы поменьше обременять тебя, а это, я думаю, 
вскоре станет 
возможно, так как я надеюсь добиться таких успехов, что ты сможешь смело 
показывать мои 
работы, не боясь себя скомпрометировать".
     Винсент вдруг почувствовал, что пресытился Парижем. Он разочарован в 
красотке 
Сагатори. Она пошла по плохой дорожке. "Агостина больше себе не хозяйка", - 
пишет 
Винсент. К тому же он подозревает, что она сделала аборт. "Через два месяца она,
 
надеюсь, 
оправится и, пожалуй, еще скажет мне спасибо, что я ей не помешал". Так или 
иначе, о том, 
чтобы снова работать для кого-то, как он работал для "Тамбурина", Винсент и 
слышать не 
хочет. Кончено! Малый Бульвар приказал долго жить... Винсент разочарован и в 
Монмартрских художниках.
     Ему претит их бездарность. И главное, какие жалкие людишки! Да и сам 
импрессионизм 
- световые блики, поиски цветных миражей, - как все это ничтожно! Какие 
смехотворные 
задачи, и как они далеки от того, к чему стремится и во имя чего живет сам 
Винсент! Не для 
того он посвятил себя искусству, чтобы довольствоваться простой декорацией, 
весельем 
принаряженных мидинеток и подвыпивших чиновников, - он косвенно и неосознанно 
разоблачает их ничтожество в своих картинах, отнюдь не прибегая к помощи сюжета.
 
На его 
парижских полотнах люди появляются очень редко. Но если появляются - это просто 

разноцветные тени. Подлинная жизнь протекает где-то в другом месте. Это 
трагическая жизнь. 
Винсент пишет цветущие берега Сены, но пишет также и общую могилу, жирную, 
размокшую 
от дождя землю. Кладбищенская земля повсюду одна - будь то в Париже или в 
Зюндерте. 
Винсент пишет также пару своих боринажских башмаков, залепленных грязью, 
изношенных от 
долгой ходьбы, - эти милые его сердцу башмаки кажутся одушевленными существами, 

которые смотрят с картины человеческим взглядом.
     Да, Винсент пресытился Парижем, он выжал из него все, и теперь город 
превратился для 
него в пустую оболочку. Снова пришла пора испытать то, что Винсент испытывал 
всегда, когда 
подходил к концу очередной этап его развития: со свойственной ему неистовой 
безудержностью он исчерпал до дна все возможности Парижа, теперь его порыв угас,
 
все 
померкло в его глазах, и в какой-то слепой уверенности ясновидца он чувствовал 
неотвратимую 
потребность уехать, смело рвануться вперед и с новым пылом устремиться к новой 
победе.
     Импрессионизм продемонстрировал Винсенту могущество цвета. Но 
импрессионисты 
использовали это могущество лишь для того, чтобы уловить и передать переливы 
света на 
поверхности предметов, не пытаясь добраться до сути вещей, скрытой под их 
манящей 
внешностью, обнажить то, что прячется за этой обманчивой красотой, проникнуть в 

ее тайное 
тайных. Свет Иль-де-Франса был свет слишком легкий и нежный, окутывавший мир 
дымкой 
иллюзий. Зачем же останавливаться на полпути? Если живопись - это цвет, надо 
довести 
интенсивность цвета до максимума. Париж - только промежуточная станция на пути 
Винсента. Импрессионизм - только временный ответ на мучившие его вопросы, 
только 
введение в новую главу. В своих парижских произведениях Винсент в угоду 
импрессионизму 
не мог не поступиться дорогой его сердцу экспрессивностью, которая была присуща 

его 
индивидуальности. Противоборствующие внешние влияния разрывали Винсента на