сезонов в искусстве. Но ценой какого перенапряжения!
     Что бы Винсент ни делал - стоял ли перед своей картиной, носился ли по 
заснеженным 
парижским улицам в козьей куртке и меховой шапке, спорил ли с другими 
художниками об 
искусстве, бродил ли по галерее или музею, распивал ли с Гогеном по стаканчику 
абсента - 
Винсент, увы, пристрастился к этому мутному ядовитому напитку, - он никогда не 
отдыхал, 
не давал себе ни малейшей разрядки. В нервном раздражении, к которому 
примешивалась 
глухая обида на то, что его не понимают, он невольно обращал свой гнев и на 
самых близких 
ему людей. Одержимый единственной мыслью об искусстве, он был нетерпим, груб и 
вспыльчив.
     Из-за его беспорядочности и необузданности в квартире на улице Лепик, где 
миролюбивый Тео, привыкший к размеренному существованию, хотел бы жить в покое 
и 
комфорте, воцарился невообразимый хаос. Несмотря на все свое долготерпение и 
любовь к 
Винсенту, в которого он верил больше, чем когда бы то ни было, Тео иногда 
доходил до 
отчаяния из-за того образа жизни, какой ему навязывал брат, всегда возбужденный,
 
снедаемый 
страстью к искусству и готовый обрушить на голову Тео незаслуженные попреки.
     "Домашняя жизнь стала для меня почти невыносима, - жаловался Тео в письме 
к 
одной 
из сестер. - Я надеюсь, что он поселится отдельно... В нем уживаются как бы два 

человека: 
один - на редкость одаренный, чуткий, добрый, другой - эгоистичный и жесткий. 
Конечно, 
он сам себе враг, потому что отравляет жизнь не только другим, но и самому 
себе".
     Однако этот неуживчивый человек мечтал об ассоциации художников, о 
коллективных 
мастерских вроде средневековых, где художники, подобно японским мастерам, 
объединенные 
общим идеалом, возводили бы храм искусства будущего. Винсент, лишенный простых 
человеческих радостей, страдая от того, что у него нет жены, детей, семейного 
очага, мечтал о 
том, что могло бы внести в его жизнь хоть крупицу человеческого тепла и хотя бы 

отчасти 
заменить то, чего ему так не хватало. Всем знакомым художникам он предлагал 
обмениваться 
картинами и делился с ними своими мечтами. "Ах, уж эти мечты, мечты, - 
вспоминал 
Эмиль 
Бернар, - о грандиозных выставках, и о филантропических фаланстерах художников, 

и о 
поселениях художников на юге".
     Винсент мог рассуждать так часами, но при этом он был так шумно говорлив, 
так буйно и 
необузданно жестикулировал, что не только не увлекал, а скорее отталкивал своих 

слушателей. 
У художников, с которыми встречался Винсент, были жены, дети, семейный очаг. 
Если не 
считать необычной профессии, которую они избрали, во всем остальном они вели 
самую 
обыкновенную жизнь. Даже если им приходилось выдерживать борьбу, и как правило 
трудную, 
если на их долю выпадали холод, голод, душевные и телесные муки, они все-таки 
укладывались 
в привычные житейские рамки. В отличие от Винсента они вовсе не были героями 
драмы, в 
которой живопись была, по существу, лишь средством выражения. Винсент смущал их.
 
А 
Винсент не мог понять их тщеславие, зачастую очень мелкое, направленное на 
ничтожные, 
низменные цели, и он упрекал их в том, что они не такие, как он, что они тратят 

время и силы 
на "взаимную грызню". Винсент хотел убедить, объяснить -объяснить то, что сам, 
по-видимому, не до конца понимал. Он упорствовал, кричал, сердился. С одним из