взрывам веселого смеха, тоскливым вздохам аккордеона и шумным аккордам пианол.
     С пестрой уличной жизнью Антверпена своеобразно перекликались картины, 
перед 
которыми Винсент простаивал теперь в музеях, - полотна Рембрандта, Рёйсдал, 
Франса 
Хальса, ван Гойена, Йорданса... Строго организованный динамизм Рубенса, 
царственное 
великолепие его красок открыли Винсенту совершенно новые горизонты. Хотя Рубенс 

и 
кажется ему порой театральным "и даже совершенно традиционным", Винсент 
восхищается 
им, потому что Рубенс "пытается выразить и достоверно передать атмосферу 
радости, 
безмятежности или скорби сочетанием цветов, хотя фигуры у него иногда пусты". 
Пять-шесть 
полотен, которые Винсент привез из Нюэнена, начинают казаться ему теперь 
слишком 
"темными". Его палитра обогащается светлыми красками: изумрудно-зеленой, 
кобальтом, 
который он называет "божественным цветом", и кармином - "цветом красного вина, 
таким же 
жарким и одухотворенным, как само вино", увлеченно объявляет он.
     Первое, что Винсент пишет в Антверпене, - это городские виды, и прежде 
всего собор. 
"И однако, я предпочитаю писать не соборы, а человеческие глаза, потому что в 
глазах людей 
есть нечто такое, чего нет в соборах, даже в самых величественных и громадных".
     Едва получив деньги от брата, Винсент раздобыл себе натурщицу - 
проститутку, 
красивую, пышнотелую женщину, с черными как смоль волосами. "Когда она пришла 
ко 
мне, 
по ней было видно, что она провела несколько бурных ночей, - рассказывал 
Винсент. - Она 
произнесла характерную фразу: "Меня шампанское не веселит, наоборот, от него 
меня берет 
тоска". В ней было как раз то, чего я искал, - сочетание сладострастия и 
отчаяния".
     Больше, чем прежде, Винсент стремится "быть правдивым". "Когда я пишу 
крестьянок, я 
хочу чтобы это были крестьянки, и по тем же соображениям, когда я пишу шлюх, я 
хочу чтобы 
они походили на шлюх".
     Винсент работает и над натюрмортами. Он пишет череп с сигаретой, зловещий 
образ, 
окрашенный какой-то жуткой иронией, настоящий вызов смерти ; картина брызжет 
могучим, 
почти сатанинским весельем - в ней чувствуется, как упоен Винсент открытиями, 
которые он 
делает на каждом шагу.
     Изучив антверпенские музеи, Винсент начинает так же тщательно изучать 
церкви города. 
В церкви Синт-Андрискерк, пишет он, "есть восхитительный витраж, необыкновенно 
интересная вещь. Берег, зеленое море и замок на скалах, небо, ослепительно 
синее, в самых 
прекрасных синих тонах, то зеленоватое, то отсвечивающее белизной, то более 
звонкое, то 
глухое. На фоне неба виден силуэт огромного трехмачтового судна, 
фантастического 
и 
фантасмагорического, и повсюду рефракция, свет в тени и тень на свету". А цвет! 

Винсент 
захлебывается от восторга. Какой цвет! И подумать только, что никто не замечает 

этой красоты. 
"Делакруа снова пытался внушить людям веру в симфонию красок. Но когда видишь, 
что почти 
все хвалят цвет вещи, если находят в ней точность  локального цвета, пошлое 
поверхностное 
сходство, невольно думаешь, что его усилия пропали даром".
     Винсент украсил свою комнату японскими гравюрами, он восхищается их 
обобщенной 
линией, лаконичной простотой пластики - результатом поразительно быстрого 
исполнения, и 
чистотой их цвета. Он все время размышляет о работах Рубенса, подолгу 
простаивает в соборе 
у "Снятия с креста" и "Вознесения". "Меня привлекает его манера очерчивать 
формы