и не обязательно нам жить лучше других". Боги требовательны: тем, кто посвятил 
себя им, они 
не дозволяют побочных занятий, искусство не терпит подсобного ремесла. 
"Продолжай писать, 
сделай для начала сто этюдов, а если и этого мало, сделай двести, и посмотрим, 
не отобьет ли у 
тебя это охоту "заняться чем-то на стороне". ... Художник должен быть 
художником, и ничем 
больше". Материальные трудности, лишения, нищета - все это лишь выкуп, который 
надо 
уплатить за право числиться среди избранных рода человеческого. Всегда и за все 

надо платить.
     Потрясенный сделанными открытиями, с каждым днем все больше, глубже 
осознавая их 
важность, Винсент невольно оглядывался назад на пройденный путь: "Изучение 
натуры, борьба 
с реальностью ... Не стану отрицать - годами я едва ли не тщетно, подчас с 
печальным 
итогом, брался за дело именно с этого конца". Однако, добавил он, "я нипочем не 

желал бы 
избежать этой ошибки.  Я готов признать, что было бы безумием и глупостью 
работать в той же 
манере и впредь, но не соглашусь с тем, будто бы я понапрасну тратил время и 
силы". Как 
говорят врачи, "поначалу убиваешь, затем исцеляешь". Перед Винсентом открылось 
огромное 
поле деятельности: изучить, использовать потрясающие ресурсы цвета, определить, 

каковы 
плоды этих опытов, способствовать рождению нового искусства.
     "Я все больше убеждаюсь в том, что настоящие художники не заканчивали 
своих 
картин в 
том смысле, который слишком часто придают слову "заканчивать", то есть не 
дописывали их с 
такой тщательностью, чтобы картину можно было после этого поднести к самому 
носу. Лучшие 
картины и как раз наиболее совершенные в техническом отношении, если смотреть 
на 
них 
вблизи, кажутся составленными из пятен разного цвета, положенных одно рядом с 
другим, и 
производят необходимый эффект лишь при известном отдалении. Рембрандт упорно 
следовал 
этой манере, хотя принял за это немало мук. (Добропорядочным буржуа куда больше 

нравился 
Ван дер Хельст, потому что его картины можно было также рассматривать с 
близкого 
расстояния.)... Они (старые голландцы) не заполняли каждую точку холста  ..."
     Цвет - это поэзия. Благодаря ей живопись уподобляется пламени: в страстном,
 
сокрушительном, как атака, порыве должна она схватить нестойкую преходящую 
красоту 
вещей и их сокровенный смысл, но, чтобы добиться этого, надо писать "на одном 
дыхании",  
научиться стремительности, поставить на службу цвету кисть удивительной 
подвижности. Хотя 
все сомнения Винсента остались в прошлом, тем не менее легкость, которой он 
достиг, всего 
лишь начало. "Это стремительность кисти дает такой мощный эффект, - прочитал он 

в статье 
о Гейнсборо. -  Непосредственность впечатления при этом полностью сохранена и 
передается 
зрителю. Гейнсборо располагал к тому же безошибочным приемом, обеспечивающим 
цельность его композиций. Он сразу набрасывал всю картину и затем уже 
равномерно 
выписывал ее сверху вниз, не задерживая своего внимания на мелких фрагментах, 
не 
увязая в 
деталях, потому что главным был для него общий эффект, и он почти всегда 
находил 
его 
благодаря своему широкому подходу к картине, которую он охватывал, как 
охватывают 
природу, одним взглядом".
     Винсент торопился уехать. "Здесь я только писал и писал без устали, чтобы