1906; Филадельфия, музей), Сезанн, в частности, говорил: "Я хочу, как в 
"Триумфе 
Флоры" (Пуссена. - В. П.), сочетать округлость женской груди с плечами холмов".

Исследователи не раз отмечали в картинах Сезанна подчеркнутую стереометризацию 
форм человеческого тела и своеобразную депсихологизацию образа. Однако было бы 
неверно считать, как это иногда делается до сих пор, что Сезанн 
"натюрмортизировал" человека, сделал его схематичным, неодушевленным (хотя 
такая 
возможность временами и возникала, о чем свидетельствует, например, картина 
"Пьеро и Арлекин", 1888; Москва, ГМИИ).

В необычайно усложнившемся мире Сезанна человек занимает особое место, и 
проблема воссоздания его образа представлялась художнику особенно сложной, в 
какой-то мере даже едва разрешимой. Достаточно напомнить, каких усилий стоили 
ему не только так и не завершенные "Купальщицы", но даже более простые по 
замыслу портреты, сколько сеансов требовали они и как редко сам художник был 
удовлетворен результатами своей работы. Так, остались неоконченными портреты 
Гюстава Жеффруа (1895; Париж, собрание Р. Леконт), Иоахима Гаске (1896-1897; 
Прага, Музей современного искусства), Амбруаза Воллара (1899; Париж, собрание 
Воллара) и ряд других.

Подчеркнем также, что неудачи преследовали Сезанна преимущественно тогда, когда 

его модель обладала сложной и противоречивой психологической организацией, 
короче говоря, когда ему позировали интеллигенты конца века. Наоборот, когда он 

имел дело со своим садовником Валье или крестьянами окрестностей Эстака, все 
для 
него становилось более простым и ясным.

В этих людях он отчетливо различал сродство каменистым кручам гор, сожженным 
солнцем скалам, самой угловатой, суровой земле. Он ценил в них более всего 
кряжистость, неповоротливую, медлительную силу, внутреннюю цельность, чуждую 
многословию, суетности, рефлексии. Он ценил в них также необычайную 
сосредоточенность. Это люди-кремни, люди, как и сам Сезанн, будто вырубленные 
из 
одного куска прочного и неподатливого материала, "неладно скроенные, да крепко 
сшитые".

В мире таинственной, находящейся как бы на пределе скрытого напряжения материи 
именно люди представляются Сезанну самой прочной точкой опоры. Именно на них 
можно положиться целиком и полностью. Эта сохраняемая человеком цельность 
противопоставляет его окружающему драматизированному миру, и тем больше, чем 
больше драматизируется этот мир.

Не случайно проблема образа человека становится первостепенной как раз в 
поздний 
период творчества Сезанна - после 1895 года, когда в его пейзажах, таких, как 
"Вид Черного замка" (ок. 1896; Винтертур, собрание О. Рейнгарта), "Вид на гору 
Сент-Виктуар из Бибемю" (1898; Балтимор, музей), "Гора Сент-Виктуар в сумерках" 

(1904-1905; варианты в Москве ГМИИ и Цюрихе, частное собрание), резко 
усиливаются неуравновешенность, динамика, противоборство становления и 
разрушения форм. Наоборот, в сериях картин "Игроки в карты" (1891-1892; пять 
вариантов) и особенно "Курильщики" (1895-1900), лучший из которых находится в 
ленинградском Эрмитаже, утверждается торжественность покоя, строго 
ритмизированного, подобного тому, каким покоряют нас творения Джотто и 
древнегреческой строгой классики.

На этих людях лежит печать вечности. Все преходяще в мире Сезанна, даже горы; 
лишь человек не хочет подчиняться этому закону. И отсюда особая героическая 
монументальность этих его образов. Прав Лионелло Вентури, когда пишет, что 
"крестьянин, написанный Сезанном, индивидуален, как портрет, универсален, как 
идея, торжествен, как монумент, крепок, как чистая совесть"[244 - Л. Вентури, 
От 
Мане до Лотрека. М., 1958, стр. 75.].

Следует подчеркнуть, что человек раскрывается Сезанном и как воплощение 
духовной 
самодисциплины, которой лишена природа. В человеке сконцентрирован особый 
порядок, стойкость и цельность существования, поистине величавая сдержанность. 
Но, помимо этого, люди Сезанна обладают и подчеркнутой склонностью к 
длительному 
раздумью, размышлению, способностью необычайно долго и пристально вглядываться 
в 
окружающий мир.

Это качество, естественно, отчетливее всего выступает в многочисленных 
автопортретах самого художника. В первую очередь в одном из лучших -