Связанное своим утонченным восприятием с готическим искусством, творчество 
Сезанна современно, оно ново, оно французское, оно гениально!"]. Сезанн 
благодарит Бернара. "Но, - добавляет он, - я всегда возвращаюсь к одному и тому 

же: художник должен полностью посвятить себя изучению природы и стараться 
создавать картины, которые были бы своего рода наставлением. Беседы об 
искусстве 
почти бесполезны".

Письма Сезанна разочаровывают Бернара. В то время как из своей переписки с Ван-
Гогом он мог легко извлечь элементы эстетики, из писем Сезанна ему удается 
выбрать, и то очень редко, довольно неопределенные высказывания. Бернар[219 - 
Переписка Сезанна, когда ее сравниваешь с перепиской Ван-Гога, действительно 
скудновата. Она проливает мало света на Сезанна как на художника, так и на 
человека. Сезанн ни в коем случае не теоретик. Он стремится доказать свою 
правду 
с помощью кисти и теоретическими выкладками не пользуется. Он фиксирует свое 
восприятие и пытается возможно точнее воспроизвести его на холсте. Если 
дозволено так сказать, он мыслит формой и главным образом цветом, который сам 
по 
себе позволяет передать форму. Задачи, поставленные перед собой художником, 
касались вопросов чисто изобразительного характера, и Сезанн мог их 
сформулировать только с помощью длинных и весьма отвлеченных рассуждений. Но, с 

другой стороны, эти рассуждения не имели в его собственных глазах никакой цены, 

поскольку самым важным для Сезанна было "выразить" себя, он никогда не пытался 
словами уточнить сущность своей работы и потому избегал дискуссий такого 
порядка, ограничиваясь лишь тем, что повторял некоторые свои формулировки. Вот 
почему Бернар не без оснований мог сомневаться в способности Сезанна четко 
осмыслить эти проблемы. Из всех людей, посещавших Сезанна, Бернар был тем, кто 
задавал больше всего вопросов, стараясь проникнуть в творческую лабораторию 
художника, хоть и без ощутимых результатов. В известной мере все это помогает 
понять, почему уроки Сезанна так по-разному и так противоречиво были 
истолкованы, почему символисты, фовисты и кубисты могли в одинаковой степени 
причислять себя к его школе. Художники, видевшие в Сезанне своего учителя, 
исходили из тех или иных его высказываний, чтобы создать художественные теории, 

исключающие все остальные, авторство которых, приписываемое Сезанну, он, 
безусловно, с ужасом отверг бы. Он, для кого живопись была неким всеобъемлющим 
единством, никогда бы не согласился, чтобы художники взяли на вооружение его 
высказывание, что "все в природе лепится в форме шара, конуса, цилиндра", - то 
высказывание, которое использовали кубисты, создавая свое направление в 
искусстве, отрицавшее примат цвета.], для которого любой вопрос искусства 
должен 
выражаться в четких формулировках, в данном случае не удовлетворен. Он доходит 
до того, что задает себе вопрос, есть ли у самого Сезанна ясное представление о 

его собственных проблемах, в состоянии ли художник теоретически обосновать их, 
интеллектуален ли он.

Летняя жара очень тяготит Сезанна; по его словам, кстати весьма симптоматичным, 

от жары у него "мутится рассудок". Чтобы излишне не утомлять себя, Сезанн 
больше 
не ходит обедать на улицу Булегон. Госпожа Бремон каждый день подает ему еду в 
мастерскую. Жизнь Сезанна идет под гору.

В прошлом году был открыт Салон, полностью посвященный новым течениям в 
живописи 
под названием: Осенний Салон. В нынешнем году его организаторы хотят чествовать 

Сезанна и отвести для его картин целый зал; это уже подлинное признание. 
Пользуясь случаем, Сезанн, который надеется отдохнуть в Париже от жары, решает 
на некоторое время уехать в столицу. Он поселяется с женой и сыном на улице 
Дюперре, 16, близ площади Пигаль. Едва распространилась весть о его приезде, 
люди спешат повидать старого художника. Эти проявления симпатии трогают Сезанна,
 
но, как они ни приятны, они в то же время утомляют его. Вскоре он уединяется в 
Фонтенбло, где, впрочем, не задерживается. И, даже не дождавшись открытия 
Осеннего Салона, возвращается к своему одиночеству в Экс.

Сезанн снова берется за незаконченные работы, а между тем в Париже разгорается 
борьба вокруг тридцати его полотен; Осенний Салон предполагает выставить их в 
Гран пале с 15 октября по 15 ноября. Пыл, с которым молодые художники защищают 
Сезанна, ни с чем не сравним, разве что с язвительностью противников, 
пытающихся 
опорочить художника.

"Такое искусство могло бы родиться у художников с Мадагаскара"; "Надо быть