нер - эта чертовка сумела целиком отдаться живописи", - взбираясь на скалу, 
говорит Сезанн. А если прекращает разговор об искусстве, то цитирует любимых 
поэтов. Возвращаясь с прогулки в Черный замок, он вслух читает по памяти 
"Падаль" Бодлера.

Страстность, беспокойство, порыв - в этом весь Сезанн. Воодушевление, 
восторженность чередуются с раздражительностью, с гневным вскриком. Думая о 
Писсарро, недавно скончавшемся в возрасте 75 лет, он с грустью и благодарностью 

вспоминает дни, проведенные в Овере-сюр-Уаз, где "скромный и великий Писсарро" 
преподал ему законы импрессионизма. "Он был для меня отцом, добрым ангелом", - 
печально восклицает Сезанн. Через минуту в нем зло и саркастично прорывается 
его 
ненависть к прогрессу. Он грозит тростью путевым обходчикам, инженерам, этим 
маньякам прямой линии, которые, по мнению Сезанна, уродуют все. Увы! Физическая 

слабость часто напоминает художнику о терзающей его болезни.



(Часть страницы отсутствует, в тексте пропуск. - А.П.)



к себе наверх, хлопнув дверью с такой силой, что весь дом содрогнулся.

Бернар в смущении покинул мастерскую в уверенности, что никогда больше не 
увидит 
друга. Но вечером, к удивлению Бернара, Сезанн появился в свое обычное время, 
как если бы ничего не произошло. О разыгравшейся недавно сцене ни звука. На 
другой день Бернар в разговоре с госпожой Бремон высказал ей свое недоумение. 
Она успокоила гостя, объяснив, что поведение Сезанна не новость для тех, кто 
его 
знает: "Я сама получила приказание, боже упаси, проходя мимо, задеть его юбкой".
 
Позже Сезанн просил Бернара забыть об этом случае: "Не обращайте внимания, это 
происходит со мной против моей воли. Я не выношу прикосновений, притом с давних 

пор".

Бернар со своей явной склонностью к теоретическим разговорам без конца задает 
Сезанну вопросы: "Что привлекает ваш глаз? Что вы понимаете под словом природа? 

Достаточно ли совершенны наши чувства, чтобы позволить нам войти в подлинный 
контакт с тем, что вы называете природой?" Сезанна раздражают эти умствования. 
"Поверьте, - говорит он Бернару, - все это ерунда, заумь! Досужие измышления 
преподавателей. Будьте художником, а не писателем или философом".

Но Бернар настаивает, снова возвращается к разговорам, развивая идеи, которые 
возмущают Сезанна[217 - Известно, что Эмиль Бернар стал впоследствии поборником 

неоклассицизма.]."Да будет вам известно, - однажды резко возразил Бернару 
Сезанн, - что я считаю всякие теории бесплодными, и никто меня не закрючит!" И 
он уходит, оставив Бернара на дороге. "Истина в природе, я это докажу", - 
бросает на ходу Сезанн.

Однако эти столкновения быстро забываются. Когда пребывание Бернаров в Эксе 
подошло к концу, Сезанн не без грусти расстался с ними. Он сожалеет об их 
отъезде. Эти люди внесли немного тепла и оживления в его жизнь. Теперь 
одиночество будет ему еще труднее. К тому же Сезанна изматывает болезнь. Он 
страдает частыми головными болями, чувствует усталость. Бернар пытается в 
письмах продолжить их споры. Сезанн уклоняется от высказываний. Его силы 
слабеют 
с каждым днем, и менее чем когда-либо он склонен к такого рода словесным 
упражнениям. "Художник, - коротко отвечает он Бернару, - должен опасаться 
литературного подхода, который часто уводит его от настоящего пути - 
пристального изучения природы, - и ему грозит затеряться в беспредметных 
разглагольствованиях". Бернар готовит для журнала "Л'Оксидан" большое 
исследование о Сезанне[218 - Рассматривая Сезанна как "художника загадочного 
темперамента", Бернар пишет буквально следующее:"Как бы ни думал мэтр о своем 
творчестве - а он очень строг к себе, - оно превосходит все, что есть в 
современной живописи, и утверждает себя сочностью и своеобразием видения, 
красотой палитры, богатством красок, декоративной насыщенностью. Его живопись 
глубока и долговечна. Она привлекает нас своей убежденностью, своей здоровой 
направленностью, убеждает нас в той неоспоримости правды, которую провозглашает 

и которая при современном упадке воспринимается нами как освежающий оазис.