предстанут эти евреи и еврействующие, эти вольнодумцы до мозга костей, на фоне 
триптиха "Страсти господни", рядом с деревянными статуями святых мучеников и 
мучениц, превращающих всю коллекцию в удивительный набор религиозно-
католического старья, когда-либо заполнявшего чей-нибудь дом.

Могло показаться, что находишься у торговцев "божественным" около площади Сен-
Сюльпис.

Современные картины, которые он (Золя) смешал в одну кучу с антикварным старьем,
 
вызывали в толпе неподдельное веселье. Здесь был десяток произведений, пейзажей 

или портретов, подписанных одним ультраимпрессионистом, неким Сезанном, который 

развеселил бы самого Бриссона[213 - Генеральный адвокат в Парижском парламенте 
при Генрихе IV. Был повешен в 1589 году. (Прим. перев.)].

Люди корежились от смеха перед головой темноволосого бородатого мужчины, чьи 
щеки, выбитые шпателем, казалось, покрыты экземой. Остальные работы этого 
художника можно считать прямым вызовом Коро, Теодору Руссо, Гоббеме[214 - 
Гоббема Мейндерт (1638-1709) - голландский живописец, пейзажист. (Прим. перев.
)] 
и Рейсдалю.

Писсарро, Клода Моне и других художников, наиболее эксцентричных пленеристов и 
пуантелистов - тех, кого прозвали "художниками-конфетти", - пожалуй, сочтешь 
академиками, почти членами Академии художеств рядом с этим Сезанном, творения 
которого так тщательно собирал Золя.

Даже сами эксперты - уполномоченные по продаже - были смущены и, составляя 
каталог этих чудовищных картин, каждое полотно снабдили невразумительной 
пометкой: "Работы ранней юности".

Если Сезанн находился в младенческом возрасте, когда создавал эту мазню, то тут 

мы ничего сказать не можем Но что думать в таком случае об идейном вожде школы, 

владельце замка в Медане, который претендовал на такой титул, защищая и 
насаждая 
в изобразительном искусстве подобного рода нелепицы. Золя печатал статьи о 
Салонах, приписывая себе заслугу руководства французским искусством.

Несчастный, вероятно, никогда не видел вблизи картин Рембрандта, Веласкеса, 
Рубенса или Гойи? Если прав Сезанн, то все эти великие мастера кисти 
заблуждались. Ватто, Буше, Фрагонара больше не существует, и, как высшее 
проявление любви к искусству, которое дорого Золя, остается лишь одно - сжечь 
Лувр.

Мы часто говорим, что дрейфусары существовали намного раньше, чем дело Дрейфуса.
 
Все болезненные умы, все ущербные души, искалеченные и неполноценные, давно 
созрели для прихода Мессии предательства. Когда видишь природу такой, какой ее 
описывает Золя и эти вульгарные художники, нечего удивляться, что честь и 
патриотизм предстают в образе офицера, вручающего врагу план защиты родины.

Любовь к физическому и моральному уродству - такая же страсть, как любая 
другая".

Эта глумливая статья вызвала радость в Эксе. Радость неистовую, злорадную, 
зверскую. Наконец, наконец-то восторжествовала правда! В течение одной ночи в 
маленьком городке распространили 300 номеров "Л'Энтрансижан", "подсунув их под 
двери всех, кто в той или иной степени симпатизировал Сезанну"[215 - Гаске.].
Сам 
художник получил этот номер газеты из разных мест. Ему швыряют в лицо статью 
Рошфора; его оскорбляют, ему грозят. В анонимных письмах Сезанну предлагают 
"освободить от своего присутствия город, который он бесчестит"[216 - Гаске.]. 
Неописуемая шумиха! Сын художника в Париже, видимо не подозревая о том, как 
разбушуются страсти, простодушно сообщает отцу, что сохранил для него газету со 

статьей Рошфора "Посылать ее мне незачем, - ответил сыну уязвленный Сезанн, - я 

ежедневно нахожу ее у себя под дверью, не считая тех номеров, которые мне 
доставляет почта".

Сезанн затравлен, он едва решается выходить из дому, все ему опротивело. Разве 
его дружба с Золя не была отравлена горечью еще при жизни писателя, разве 
недостаточно измучила Сезанна? Теперь, когда Золя уже нет, эту дружбу - о 
насмешка судьбы! - обращают против него же, приписывая ей то, чего в ней 
никогда 
не было. Что говорить, жизнь - отвратительная клоунада!