Ларгье 
и Камуэн замечают, что, погруженный в себя, он вдруг уходит, то не пытаются его 

удерживать. Бесполезно рассчитывать на дальнейшее участие художника в обеде. 
Значит, его мучила какая-то загадка, решение которой он только что нашел, и, 
позабыв о гостях, поспешил к себе в мастерскую работать.

Иногда Сезанн, смешавшись с толпой нищих, получающих у казарменной ограды миску 

супа, ждет выхода своих друзей. Но чаще всего встречи происходят по 
воскресеньям. Военные в беретах с помпонами, в красных форменных штанах и белых 

гетрах направляются к церкви. Оттуда после мессы выходит Сезанн, и его 
мгновенно 
осаждают нищие. Приготовленную для них мелочь он поспешно раздает. Вид у него 
испуганный. Особенно один из нищих внушает ему подлинный страх, и Сезанн каждый 

раз бросает в его деревянную чашку пятифранковую монету.

"Это поэт Жермен Нуво!" - в одно из воскресений шепнул Сезанн молодому Ларгье. 
Жермен Нуво? Кто он? Бывший спутник Рембо и Верлена, он немало испытал в жизни: 

и даже после припадка сумасшествия угодил в Бисетр - Парижский дом для 
умалишенных. Уже долгие годы этот загадочный бродяга скитается в отрепьях, 
покрытый паразитами. После паломничества пешком в Рим и в 
Сант-Яго-де-Компостела 
он в 1898 году, наконец, оседает в Эксе, где прошла его молодость и где, как он 

надеется, дьяволы не найдут для себя "поля действия", такого, как это было в 
Париже и Марселе. В Эксе его боятся: духовенство не знает, как избавиться от 
этого блаженного с безумными глазами, который каждое утро ходит причащаться во 
все церкви города.

Однажды ночью Жермен Нуво явился пропеть серенаду Солари; Сезанн не очень-то 
обрадуется, если этот нищий-ясновидец заявится и к нему. "Страшная штука 
жизнь!" 
Сезанн охотно объясняет друзьям, что религия для него нечто вроде "моральной 
гигиены": "Поскольку сам я слаб, то опираюсь на свою сестру Марию, а она 
опирается на своего духовника, который, в свою очередь, опирается на Рим". Но 
Сезанн недолго предается подобного рода размышлениям. Приняв положенную ему 
порцию "средневековья" - как он это сам называет, - художник возвращается к 
своим постоянным занятиям.

Однажды в послеполуденный час рота, в которой Ларгье служит капралом, 
отправилась на маневры по дороге в Толоне. На привале Ларгье попросил у 
лейтенанта разрешения подняться к Черному замку, где, как ему известно, 
работает 
Сезанн; у обочины дороги стоит его коляска. Ларгье действительно находит 
художника, занятого чисткой палитры. Сезанн показывает Ларгье щедрое изобилие 
красок, которыми он пользуется. "Пишу, как если бы я был Ротшильд!"

Поболтав немного, Ларгье покинул художника. Вечером, когда солдаты, возвращаясь 

в казармы, упражнялись в обращении с оружием, на повороте дороги молодой поэт 
заметил приближавшуюся коляску Сезанна. Ларгье приказал построиться, а когда 
коляска поравнялась с солдатами, скомандовал: "Смирно! На караул!" Сезанн в 
смущении приподнял шляпу и остановил коляску. Широко улыбаясь, Ларгье объяснил 
художнику смысл команды: "Это дань уважения". - "То, что вы сделали, ужасно! - 
воздев руки к небу, восклицает Сезанн. - Это ужасно, господин Ларгье!"

Коляска отъезжает, но Сезанн несколько раз оглядывается, он с беспокойством 
смотрит на солдат, воздавших ему воинские почести.


* * *

А жизнь возрождается.

Жизнь непрерывно возрождается.

В перепачканной красками блузе Сезанн без устали пишет, самозабвенно 
проникается 
природой. На его полотнах в различных вариантах возникает Сент-Виктуар, 
ослепительная, неувядаемая, погруженная в море света, словно в первое утро 
после 
сотворения мира. Синие, зеленые, оранжевые тона сверкают первозданной свежестью.
 
Все ново, все прекрасно. Воздух кристальной чистоты. Зелень светится, 
переливается изумрудами. Скалы сверкают, словно хризолиты. "Вся воля художника 
теперь должна сосредоточиться на безмолвном созерцании природы, - шепчет