Более того, чем дальше он продвигается вперед, чем многограннее предстает перед 

ним мир, тем труднее передать на холсте его сказочное, неисчерпаемое богатство. 

О поэзия вселенной! Теперь полотна Сезанна полны лиризма и страсти. Подобно 
всем 
великим художникам, он к старости как бы возрождается и, переживая вторую 
молодость, вступает в пору наивысшего расцвета своего таланта. Его рука пишет 
свободно, он с увлечением пишет Сент-Виктуар и Черный замок в разных видах, и 
эти полотна сверкают, точно геммы. Еще никогда связь художника с деревьями, 
камнями, небом, землей не была столь полной, а краски столь яркими. Изможденной 

рукой Сезанн прославляет красоту вселенной, ее непреходящую весну. Живет ли в 
нем вера в себя, надежда? В этом можно не сомневаться, именно эти чувства в 
ноябре толкают Сезанна на устройство настоящей мастерской, которая стоила бы 
этого названия. В северной части города по Дороге Лов[207 - Провансальское 
слово 
"Лов" означает "плоский камень". Дорога Лов, или Дорога плоских камней, ныне 
называется авеню Поля Сезанна.] Сезанн покупает на склоне холма небольшой 
земельный участок в полгектара, засаженный оливковыми, вишневыми и миндальными 
деревьями, среди которых приютилась ветхая лачуга. Застройку участка он 
поручает 
архитектору; художник точно знает, чего хочет: убрать лачугу и на ее месте 
построить двухэтажный павильон. На первом этаже - две небольшие комнаты, на 
втором - мастерская длиной 7,5 метра, шириной 6 метров, высотой 4,5 метра. С 
одной стороны мастерская будет освещаться огромной стеклянной стеной, с другой 
- 
двумя широкими окнами. Из мастерской Сезанн сможет наслаждаться великолепным 
видом на город Экс с колокольней собора Сен-Совер, высящейся над всеми домами, 
и 
видом на холмы, на горную цепь Этуаль и ее вершину Пилон дю Руа.

Высказав свои пожелания, Сезанн принимается за работу. Он вынужден признать, 
что 
новое поколение проявляет к нему интерес и "Апофеоз" Мориса Дени символизирует 
реальный успех. Многие приходят посмотреть на художника, послушать его. Гаске 
привел к Сезанну Лео Ларгье; этот молодой человек, уроженец Севенн, мечтающий 
стать поэтом, проходит в Эксе военную службу. Через несколько дней после визита 

Ларгье Сезанна посетил другой солдат, тоже из городского гарнизона, марсельский 

художник Шарль Камуэн. "Начинается эпоха нового искусства", - с энтузиазмом 
уверяет гость, и эти слова живо трогают Сезанна. Он дружески принимает у себя 
двадцатилетних солдат, чья молодость бодрит его. Сезанн находит их "весьма 
уравновешенными", они послужат ему "моральной поддержкой". Он часто приглашает 
их к обеду, заказывает в их честь цыплят, утку с оливками. Он оживлен, удивляет 

гостей детской непосредственностью, радушным гостеприимством и скромностью 
обстановки - круглый ореховый стол с навощенной доской, шесть стульев, буфет и 
на нем тарелка для фруктов - вот вся меблировка столовой художника; ни одной 
картины на стенах, ни одной фотографии; гости удивлены его признаниями, за 
которыми сразу же следуют жалобы на "слабость" и на то, как ему трудно выразить 

свои замыслы. "Чувствую, что способен до чего-то дойти, но есть граница, за 
пределы которой я не в силах перешагнуть", - говорит Сезанн, удивляя гостей 
разительным несоответствием между молодостью сердца и физической немощью. 
Наливая вино (военные сразу заметили, что вино это "не лучше того, которое 
имеется в их солдатской столовой")[208 - Ларгье.],Сезанн, щурясь, цитирует на 
память - она у него нисколько не ослабела - стихи римских или французских 
поэтов.

Он, естественно, сводит беседу почти исключительно к этой "проклятой живописи". 

Воспоминания о Монтичелли, о папаше Танги все время звучат в его речах. Иной 
раз 
гости становятся свидетелями не слишком нежных чувств художника по отношению к 
тем, кого он знавал в своей жизни. Чем-то он задет, и потому Ренуар у него 
"потаскун"; Моне - "негодяй"; что касается Дега, то, по словам Сезанна, "у того 

не хватает винтика в голове". А в другие дни Сезанн восхваляет их "Моне? Самый 
замечательный глаз художника, который когда-либо существовал на свете".

Однако "отлучения" звучат чаще. "Следовало бы ежегодно убивать по тысяче 
художников", - неожиданно заявляет Сезанн в самом веселом расположении духа. 
"Кому же поручить отбор?" - спрашивает Камуэн. "Нам, черт возьми!" - отвечает 
Сезанн. Время от времени, подкрепляя свои слова ударом кулака по столу, он 
восклицает: "Ведь я все-таки настоящий художник!" Внезапно он становится 
серьезным. Осторожно, кончиками пальцев касаясь предметов - бутылок, стаканов, 
компотницы, он указывает на отблески и отражения, которыми они словно 
обмениваются, затем встает и, глядя на военных, заключает. "Так-то!" Если