программного и всепроникающего характера. Форма, воспринимаемая ранее 
преимущественно в ее пространственных качествах, стала ускользающей, 
подверженной бесконечным становлениям, изменениям; форма стала временной.

Может показаться, что Мане ставил перед собой и решал только чисто формальные 
задачи. Но это не так. Движимый потребностью осознать новое и живописно 
осмыслить его по-новому, он схватил и самую сущность этого нового. Так ли уж 
"радует его взор зрелище светского гулянья", как утверждает Перрюшо? И нет ли 
оттенка иронии в названии картины? Никто в саду Тюильри не поддался очарованию 
музыки; светская толпа холодна, равнодушна, и это ведомо отчужденно 
наблюдающему 
ее художнику, и у нас она тоже оставляет ощущение не слишком привлекательной, 
бездуховной и даже чуточку зловещей. Не это ли была та "идея современности", 
связанная с блужданием "в человеческой пустыне", о которой писал в 1859 году 
Бодлер, но которая в 1860-м ускользнула от него, когда он судил картину друга...


Сделав уже в 1860 году эпохальные открытия, Мане не торопится их немедленно 
продолжать. В том же году он создает любопытнейшую работу, свидетельствующую о 
его интересе к совершенно иному миру - не нынешнему, городскому, светскому, 
пронизанному пульсацией физических, но отсутствием духовных движений. "Портрет 
родителей" раскрывает характеры французов, еще в чем-то бюргерские, 
добропорядочные, суховатые, кастово-сдержанные, хотя по-своему и 
привлекательные; он согрет какой-то печальной добротой и вместе с тем явной 
нелицеприятностью отношения. В портрете, написанном неторопливым, тяготеющим к 
сплавленности мазком, приглушенными, темными красками, слышатся ноты грустного 
прощания не только со своим прошлым, но, быть может, с прошлым самой 
патриархальной Франции.

И тут же, словно сделав для себя выбор, Мане окунается в совсем другую 
атмосферу. Его "Испанскому гитаристу" - "Гитарреро" ведома как раз та 
раскованность чувств, та естественность поведения, искреннее простодушие, 
которых были лишены и уподобившиеся друг другу персонажи "Музыки в Тюильри", и 
чопорно-замкнутые родители художника. Написанный тоже вполне традиционно (и 
отчасти потому благожелательно принятый публикой и критикой), "Гитарреро" 
возник 
не просто как дань моде на "испанщину".

Мечты о свободном, не скованном предрассудками человеке, жажда темпераментных, 
ярких личностей - явление типично романтическое, сохранившее, однако, свой 
пафос 
и во второй половине века. С Готье и Бодлером оно приобрело ностальгический 
оттенок чего-то навеки утраченного и тем сильнее манящего. Независимые бродяги, 

гордое, нищее цыганское племя все чаще завладевает воображением поэтов. В 1852 
году Мериме переводит пушкинских "Цыган". Тогда же Бодлер пишет одноименное 
стихотворение, вошедшее в сборник "Цветы зла". В 1862 году Мане создает своих 
"Гитанос", впоследствии уничтоженных.

Одновременно он работает над большим полотном, своего рода "махиной", 
задуманной 
не без тонкой полемики с "Мастерской художника" Курбе. "Старый музыкант" - это 
тоже своего рода "реальная аллегория", и, как всякая аллегория, - а особенно в 
условиях второй половины позитивистского XIX столетия, - она предполагает 
условность. Может быть, именно поэтому композиция холста не свободна от той 
искусственности и нарочитости, которые справедливо отмечает Перрюшо. После 
"Музыки в Тюильри" - это вторая многофигурная картина. Структуpa произведения 
создается в диаметральном отличии от прежде решенных задач. Перед нами не толпа,
 
но умозрительно отобранные персонажи, имеющие программную значимость для 
художника. Они не столько реально живут, сколько пребывают, и пребывают не в 
стенах ателье, а среди холмов и деревьев, под светом солнца и неба. Каждый из 
них и все вместе олицетворяют круг образов и тем живописца: прямо повторенный 
любитель абсента, музыкант, смысловым прообразом которого маячит "Гитарреро", 
трогательные, наивно-сосредоточенные дети, экзотический старец. И все эти 
"маленькие" люди - бродяги, избавленные от связей с цивилизованной жизнью, все 
несут бремя своей свободы с мудрой и печальной горделивостью. "Старый музыкант" 

не только образно-эстетическое, но и живописное кредо Мане. Здесь преломились 
его знание и осмысление заветов испанцев и Курбе, Луи Ленена и Ватто. Здесь он 
еще раз убедился, что современную палитру должен очистить пленэр.

Разумеется, гастроли испанской труппы в Париже подогрели крепнущую любовь Мане 
к 
необычным, антиповседневным и, подчеркнем, демократическим образам, к

		...миру... той таинственной мечты,
		Неги, ласк, любви и красоты,

о которой грезил его друг Бодлер. До этого времени Испания еще не сыграла во