на 
короткий срок. Внезапно возникающие и буквально пронизывающие его боли 
нестерпимы. Он не может удерживаться от стонов. Доктор Сиредэ - а к нему 
присоединился теперь еще и старый врач семьи Мане Маржолэн - предостерегает его 

от разнородных способов лечения, от злоупотребления наркотиками. Мане оставляет 

советы без внимания. Но напрасно он консультируется то у одного, то у другого 
врача - никто не может прописать ему чудодейственного средства. У него нет 
больше сил тешить себя надеждами.

Болезнь неумолимо прогрессирует; он это знает, и тоска гложет его, и глаза 
заволакиваются слезами.

Слава, эта вожделенная, с таким трудом завоеванная, наконец-то достигнутая 
слава 
- неужели ее дары попадут в бессильные руки? Неужели как раз тогда, когда ему 
наконец воздадут за труды и лишения, все будет кончено?.. На мостик "Гавра и 
Гваделупы" набегают пенящиеся волны. Боже мой! Кой черт послал его на эту 
галеру?

Жить! Жить! Мане сопротивляется. Периоды подавленности сменяются яростью зверя, 

попавшего в ловушку. Неужели его воля не сможет пересилить болезнь?

Он понимает свое состояние, беспокойство подстрекает его оставить Париж, 
поискать где-нибудь успокоения. Сменить обстановку, двигаться, сменить 
привычное 
место - как будто сменить место означает уйти от самого себя.

Отправимся, говорит Мане, по-прежнему на берега Ла-Манша. Узнавший об этом 
проекте Сиредэ не соглашается, настаивает на третьем курортном сезоне в Бельвю. 

О нет, только не Бельвю! Если уж его отговаривают от моря, то он поедет в 
Женвилье. Сиредэ возражает - пребывание на сырых берегах Сены может только 
повредить. Куда же поехать? Мане не может больше оставаться в Париже, он 
еле-еле 
передвигается.

Один из завсегдатаев его мастерской, директор общества по эксплуатации лесов 
Марсель Бернстейн, владелец имения в Версале, до небес превозносит достоинства 
этого тихого городка, оттуда удобное сообщение с Парижем. Превосходное 
предложение: он будет писать версальский парк; красивых мотивов там 
предостаточно. Мане взбадривает себя замыслами будущих картин. Он напишет целую 

серию. Да-да! Вот тогда увидят, что он привезет из Версаля! По рекомендации 
Бернстейна он снимает меблированную виллу под номером 20 на авеню Вилленев-
Л'Этан.

Мане обосновался там в конце июня, как раз тогда, когда во Дворце 
промышленности 
происходит вручение наград - он его не дождался. Его представляет там Леон 
Коэлла. Посвященным известно, что враги Мане замышляют в момент вручения медали 

публичную демонстрацию недовольства. И действительно, как только произносят имя 

Мане, раздаются крики и свист, но их тут же заглушает гром аплодисментов. В 
конце концов "семнадцать" могли попытаться получить для него первую медаль!

Желая немедленно начать осуществлять задуманные планы, Мане дважды или трижды 
добредает до версальского парка. Он не ошибался - эти очаровательные уголки 
непременно его вдохновят: вот тот, и этот тоже, еще один, и другой... Как 
прекрасно организуется все это на полотне! Он тотчас же приступит к серии 
версальских холстов. Но он слишком себя переоценил и быстро понимает это. Его 
пылкий энтузиазм затухает. Добраться от виллы до парка - слишком большое 
испытание для его скованных атаксией ног. Он уверяет, что чувствует себя лучше, 

однако с каждым днем сокращает протяженность прогулок. Вскоре Мане уже не 
выходит из окружающего виллу сада, "самого ужасного, какой можно вообразить", - 

с досадой говорит он, сожалея о благородно-упорядоченном парке, созданном 
Ленотром.

Усевшись перед мольбертом в домашних туфлях, Мане пытается писать - впрочем, 
без 
увлечения. Он делает наброски уголков сада, портрет сына Бернстейна Анри[257 - 
Речь идет о будущем драматурге.]. Но куда девалась прежняя виртуозность? 
Опустив 
руку на муштабель, Мане пишет, уничтожает сделанное, начинает вновь, вдруг 
охваченный сомнением, ошеломленный непонятной нерешительностью.