В июле 1881 года Малларме просит сделать несколько иллюстраций для переведенной 

им поэмы Эдгара По. "Вы знаете, - отвечает ему 30-го числа Мане, - как я люблю 
вместе с Вами отправляться в плавание и выполнять Ваши приказания; но нынче это 

свыше моих сил. Я не чувствую себя в состоянии сделать как следует то, о чем Вы 

просите". Однако спустя несколько дней Мане меняет решение. Отказаться? Ну нет! 

Он сделает то, чего хочет Малларме, но когда "снова одолеет" себя, 
возвратившись 
в Париж. Тогда, говорит он, "я постараюсь быть на уровне и поэта, и 
переводчика; 
к тому же Вы будете рядом, и это придаст мне вдохновения..."

Мане признается Малларме, что с момента приезда в Версаль он не "слишком 
доволен 
своим здоровьем". Жалуется на перепады температуры, на грозовое лето с его 
тяжелой жарой. А начиная с 15 августа зарядили ливни. Скука. Страдания. Горечь. 

Мане хочет только одного - вернуться в Париж. Он приезжает туда 1 октября, 
надеясь, что осень будет благосклоннее к нему, чем это скверное лето, и 
позволит 
сделать "нечто" для Салона 1882 года - для первого Салона, где его полотна 
будут 
фигурировать с отметкой "В. К.". Уж этого он не упустит!

Едва он возвратился, как до него дошли слухи о его же собственном здоровье. 
Как? 
Его считают конченым человеком? Мане собирает всю свою волю. Его слишком рано 
хотят похоронить. И вот уже его можно встретить в кафе "Новые Афины", у Тортони,
 
в кафе Бад, в Фоли-Бержер; у приятельниц, дам полусвета. И он всегда шутит, 
иронизирует, веселится по поводу своей больной ноги, своих "немощей". Это он-то 

конченый человек! Что за сплетники распускают подобную ерунду? Да знают ли они, 

что во второй половине октября он написал письмо в дирекцию компании западных 
железных дорог, чтобы ему разрешили изобразить локомотив вместе с машинистом и 
кочегаром? Очень возможно, что именно эта работа и будет послана им в Салон 
вкупе с картиной "Весна". Если только он не осуществит другой замысел: новую 
сцену парижской жизни, вид бара Фоли-Бержер - прелестная Сюзон за стойкой, 
уставленной винными бутылками; Сюзон, которую хорошо знают все постоянные 
посетители этого места.

Но если Мане на людях пытается как-то бодриться, то дома совершенно меняется, 
становится "мрачным, замкнутым, молчаливым"[258 - Tabarant, указ. соч.]. 
Неустойчивость в настроениях художника глубоко печалит его жену и мать. Какой 
нервной усталостью оборачиваются все эти бравады. И его стремление писать - 
тоже 
бравада. Каждый день перед мольбертом; ценой каких гигантских усилий 
удовлетворяет он эту потребность. Однако он упорствует. Когда приходит в полное 

изнеможение, ложится на диван, но, подстегиваемый нетерпением, вновь 
поднимается, едва почувствует силу взяться за кисти. Теперь, став "В. К.", он 
не 
имеет права не выставиться в Салоне!

Мане начал "Бар в Фоли-Бержер" - произведение поразительной живописной тонкости 

и необычайной смелости: белокурая Сюзон за стойкой; позади - большое зеркало, 
где отражаются зал и заполнившая его публика. У нее на шее та же самая черная 
бархотка, что была у Олимпии, она так же околдовывающе неподвижна, ее взор 
холоден, он волнует своим безразличием к окружающему.

Это сложнейшее произведение продвигается с трудом. Мане бьется над ним, 
многократно переделывает. Экономя силы, чередует работу над картиной с 
пастелями: в большинстве пастелей изображена Мери Лоран; она почти каждый день 
бывает в его мастерской. Изображая "Весну", Мане имел в виду сюиту из четырех 
полотен, где женские фигуры олицетворяли бы времена года. В этой сюите Мери 
Лоран уготована роль осени. В связи с чем она заказывает у Ворта шубку. "Что за 

шубка, дружище! - говорит Прусту Мане. - Рыжевато-коричневая, с подкладкой 
цвета 
старого золота. Я просто остолбенел. "Когда вы перестанете носить эту шубку, то 

непременно отдадите ее мне", - сказал я Мери. Она мне обещала; каким прекрасным 

фоном послужит эта вещица для картин, о которых мне сейчас мечтается". Одетая