| |
финансовых операциях, связанных с опасной и завлекательной биржевой игрой, он
хотел бы ни больше ни меньше как (опять заговорила "сторона Фурнье"!) основать
собственный банк.
Доводилось ли Мане испытывать угрызения совести при виде своего непризнанного
сына, который так заботливо и преданно хлопочет возле него?.. Рио. Его сын.
Жизнь была плохо начата. С первых шагов она опутала его своими тенетами. Но
может ли человек убежать от самого себя? Дюранти не мог быть Золя. Жизнь перед
нами обозначена бакенами, как морской фарватер. Наши действия связываются в
единую цепь, и она, в свою очередь, сковывает нас.
Мане грустно бродит от скамейки к скамейке. "Я наказан, милая моя Мери, наказан
так, как никогда в жизни, - пишет он своей прекрасной возлюбленной. - Впрочем,
если все хорошо кончится, то сожалеть будет не о чем". Он беспрестанно с тоской
думает о Париже, о своих друзьях. Он радуется визитам, слишком редким - по его
собственному мнению, слишком частым - по мнению докторов; пользуется приездами
женщин и юных девушек, пишет их среди зелени. Но кисти часто "не слушаются", и
он не заканчивает начатое. "Душа не лежит к работе, - признается он Мери
Лоран, - но надеюсь, что это пройдет". Он пишет небольшие натюрморты - то грушу,
то связку спаржи[251 - "Связку спаржи" Мане продал Шарлю Эфрусси, редактору
"Gazette des Beaux-Arts". Он попросил за холст 800 франков. Эфрусси заплатил
1000. Жест этот растрогал Мане. Он написал еще росток спаржи и отправил его
Эфрусси; "В вашем пучке его недоставало". (Этот "Росток спаржи" в 1959 году
вошел в собрание Лувра.)], а на другой день - лимон или дыню. Для него это
отдых, подобно работе в технике пастели.
Письма, которые Мане ежедневно отправляет своим знакомым - милой Мери Лоран,
Антонену Прусту, Бракмону, Эве Гонсалес (вышедшей в прошлом году замуж за
гравера Анри Герара), - письма эти он часто украшает очаровательными
акварельками. В последнем Салоне Эва Гонсалес добилась большого успеха. "Какая
досада, - пишет он ей, - что за Вас не поручился какой-нибудь Бонна или какой-
нибудь Кабанель. Вы проявили излишнюю отвагу, а отвага, как и добродетель,
редко
вознаграждается".
Его особенно занимают воспоминания об Изабелле Лемоннье.
"Раз уж вы разрешили, - обращается он к молодой девушке, - я буду писать часто".
И вот к ней уже летят письма, украшенные портретами и изображениями цветов,
фруктов, флагов, вывешенных в день 14 июля, или воображаемым силуэтом Изабеллы
в
купальном костюме. Но напрасно ждет он хоть коротенького ответа. "Не буду
больше
писать, вы мне совсем не отвечаете". И все же он упорствует: "Вы или очень
заняты, или вы очень злая. Однако у меня не хватает духа на вас сердиться".
Порою он испытывает уколы ревности. "Вас видели вечером на прогулке - с кем?..
Я
просто не в состоянии объяснить ваше молчание".
Эти послания состоят чаще всего из нескольких строк, нескольких слов.
"Крохотное
мимолетное приветствие. Я хотел бы получать такие каждое утро, когда приходит
почта. По-моему, вы любите своих друзей меньше, чем я". Под рисунком,
изображающим расколотые зернышки миндаля, он просто пишет: "Philippine"[252 -
Philippine - игра в фанты; amandes philippines - двойные зернышки миндаля. Мане
намекает на распространенную во Франции игру: когда в расколотом миндале
попадаются двойные зернышки, их съедают двое - он и она, загадав желание; у
того, кто на следующее утро скажет первым: "Philippine!" - оно исполнится (прим,
перев.).]. В сезон сбора слив изображает акварелью одну из них, а внизу пишет:
Дарю Изабель
Сливу мирабель.
Хоть прекрасна мирабель,
Но прекрасней - Изабель.
Так Мане обманывает страдания и скуку. Жизнь продолжается. Никогда женщины не
были так красивы; женщины и цветы.
Несмотря на некоторое успокоение, его самочувствие оставляет желать лучшего.
Мане с трудом передвигается, опираясь на трость. Счастье еще, когда его не
мучают острые атаксические боли. Его раздражают санитары Бельвю, он называет их
"мужланами", которым "следовало бы поучиться искусству делать душ у доктора
Бени-Барда". Он едва переносит лечебные процедуры; по его словам, это
|
|
