верит в свою музыку, а Золя - в свой натурализм. Не такая уж безумная вера! И 
за 
те двадцать лет, как он обрабатывает свою ниву, обстоятельства определенным 
образом изменились. Я вижу, как на горизонте маячат новые молодые художники и 
публика аплодирует им, а ведь их талант сформировался благодаря Мане, их 
произведения во многом обязаны его урокам, его приемам... Люди, которые некогда 

давились от смеха перед его полотнами, а сегодня ловят себя на том, что 
созерцают их без тени ухмылки, утверждают, что с возрастом художник поумнел. Но,
 
может быть, скорее сами они поумнели?"

Крайнее суждение? Тенденциозное? Ни в малой степени. Даже в недрах жюри Салона, 

без звука принявшего работы Мане, раздаются робкие голоса в защиту живописца. 
Они предлагают - не правда ли, невероятно? - присудить ему вторую медаль. 
Старики подскакивают от негодования - вторую медаль? Сделать Мане "художником 
вне конкурса", предоставив ему таким образом возможность выставлять в Салоне 
все, что взбредет ему в голову? Довольно и того, что их принудили допустить его 

во Дворец промышленности. Когда это было видано, о боже!

Отомстить! - отомстить, поместив произведения живописца на самое плохое из 
возможных мест: о! наверху, в простенке, рядом с дверью.

"Таков мой удел... Я принимаю это философски", - пишет Мане Прусту. В день 
открытия выставки в галерее "La Vie moderne" его глубоко потрясает следующая 
новость: умер Дюранти - а он не знал, что тот болен, - умер 9 апреля от 
абсцесса 
в клинике предместья Сен-Дени. Мане всегда был суеверным, а захворав - особенно,
 
не перестает думать о смерти Дюранти, невезучего Дюранти, не очень талантливого 

Дюранти, проложившего своими романами и теоретическими работами путь Золя - 
последний великодушно, но тщетно пытался извлечь Дюранти из мрака неизвестности.
 
Невзирая на ворчливый характер и агрессивность Дюранти, "батиньольцы" очень о 
нем горюют. "Как странно, - говорит Мане, - всякий раз, когда при мне 
произносят 
имя бедняги Дюранти, мне кажется, что я вижу, как он манит меня за собой".

Художник едва передвигается. Улучшения, наметившиеся в Бельвю, оказались 
мимолетными. Резкие боли не исчезают, но появляются чаще, становятся острее. 
Мане тяжело подымается по лестнице, и доктор Сиредэ вообще запрещает это делать.
 
Его нервозность растет. Он раздражается по самому ничтожному поводу. Он не 
хочет, чтобы его жалели, бежит из дома, чтобы избавиться от печальных забот 
жены 
и матери, выводящих его из себя. Его "недомогание" пройдет - что они, не 
понимают этого? Он живет почти постоянно в мастерской, где работает сверх сил, 
теша себя иллюзией, будто состояние его почти таково, что и прежде. И все же на 

него обрушиваются депрессивные кризисы. Боли в пояснице вынуждают его 
немедленно 
лечь. "Калека! Скоро мне крышка!" Но стоит появиться Мери Лоран или Изабелле 
Лемоннье, как он тотчас же подымается и начинает любезничать.

Доктор Сиредэ уговаривает его снова отправиться в Бельвю, начать более 
интенсивный и длительный курс лечения. Мане брюзжит, но все же с большой 
неохотой подчиняется. С конца мая он в Бельвю. Он уедет отсюда только в октябре 

или ноябре.

Теперь он живет не в лечебнице: это было бы слишком неудобно на такой большой - 

свыше пяти месяцев - срок. Эмилия Амбр, вернувшаяся из своего турне по Америке, 

снимает для него виллу на шоссе Гард, 41, расположенную на вершине холма, 
господствующего над Сеной.

Сеансы массажа, души возобновляются - по три раза в день, отнимая у Мане около 
полутора часов каждый. Деревенская скука снова обрушивается на художника. "Я 
живу словно устрица на солнце, если оно есть, и как можно больше времени 
провожу 
на воздухе; право, в деревне хорошо только тем, кто в ней жить не обязан", - 
пишет он Закари Астрюку 5 июня 1880 года.

Его стараются развлечь. Сюзанна играет ему сонаты. Леон Коэлла, приезжающий в 
Бельвю в конце каждой недели, объясняет приемы захватившей его биржевой игры. 
Ничего-то он не боится, этот вертопрах Леон! Недурно ориентирующийся в