| |
подождите, повремените, и ничего не получаю. Бегать, стучаться во все двери
и не иметь возможности чего-либо добиться - это какая-то пытка раба,
подданного старого режима, а отнюдь не жизнь, достойная французского
гражданина.
Дозвольте мне поставить койку на чердаке Вашего особняка. Вам будут
напоминать всякое утро: он все еще здесь. Тогда Вы поймете, насколько
человеку расстроенному, лишенному на протяжении шести лет своего места и
начисто разоренному, простительно жаждать, чтобы им наконец соблаговолили
заняться.
Бомарше".
Но именно Рамель и те, кто впоследствии занимали то же кресло, только и
ждали, когда Бомарше не станет! Однако человек, еще недавно числившийся в
проскрипционных списках, стал уже вхож в министерства, ему не приходилось
томиться в приемных. Подобно Людовику XV, Людовику XVI и Комитету
общественного спасения, члены Директории теперь советовались с ним по
вопросам государственной политики. Один из них - Ревбель - вовсю использовал
его дипломатический опыт, например, просил приложить руку к договору с
Испанией. Бомарше откликался на "доверие, которое [Директория] благоволит
выказать к его [ничтожным] познаниям", пространными докладами, в которых
чувствуется стиль и тон государственного деятеля.
Естественно, он не мог удержаться, чтобы не давать походя членам
Директории уроки ремесла, напоминая при случае, что политика, не
заглядывающая дальше сегодняшнего дня, редко имеет будущее. Директория же
прислушивалась к нему только в той мере, в какой его советы помогали
разрешить сиюминутные проблемы. Как это нередко случается в нашей стране,
будущее Франции, "особы исторической", меньше всего заботило людей, стоящих
у власти. Тем не менее Бомарше оказал здоровое влияние на некоторых
министров и видных парламентариев того времени, к примеру, на члена Совета
старейшин Бодена дез Арденна, с которым вел долгие интеллектуальные беседы,
облегчавшиеся известной общностью их взглядов на революцию.
"Я отнюдь не изверился в том, - сказал как-то Воден Бомарше, - что
революция во всем ее величии и полноте может содержаться в четверике чернил
и не нуждается ни в малейшем кровопролитии. Я не устаю находить
подтверждения этому в ночи на 4 августа 1789 года, когда без всяких
переворотов, продажных трибунов и убийств, благодаря одним только декретам
было покончено с системой злоупотреблений, укоренившейся на протяжении
тысячелетия и черпавшей силу даже в самих достижениях цивилизации".
Это в точности совпадало с точкой зрения Бомарше, которому для создания
Фигаро понадобился только четверик чернил. Не следует улыбаться - в 1796
году необходим был более чем широкий кругозор, чтобы заметить, что
"достижения цивилизации" способствуют распространению злоупотреблений и тем
самым узаконивают нищету. Бомарше, со своей стороны, еще несколькими годами
раньше хорошо понял, что истинное зло нашего общества - отчуждение
трудящихся; в тетради, найденной Жераром Бауером, есть такая запись:
"Если бы у людей не было никаких потребностей, одно это сделало бы их
равными: именно нищета подчиняет одного человека другому. Но истинное зло не
в имущественном неравенстве, оно - в зависимости. Какое дело человеку
среднего достатка до того, что есть люди богаче него? Что крайне тяжко, так
это - быть ими порабощенным".
Вместе с Боденом дез Арденном, для которого он написал несколько речей,
Бомарше будет защищать свободу культов и свободу печати, единственным
девизом которой, как оба они считали, должно быть: "Пусть пишет каждый, кто
может". Но еще более горячо оба они разоблачают "чудовищную растрату
народных денег". Заклеймив, не стесняясь в выражениях, нерадение или
бестолковость, Бомарше, как обычно, оставляет место надежде - не для того,
чтобы польстить тем, кого он бичует, но потому, что такова его натура, с ее
неизбывной наивностью и неисчерпаемой жизненной энергией (причем первая
подстегивает последнюю): "Мужайся, Директория! Если Республика выбралась
живой из Робеспьерова ледника, как можешь ты опасаться, что она в
смертельной опасности, когда правишь ты, в согласии с нашей конституцией?"
Сначала палка, потом - пряник.
Я сказал, что Бомарше разорился или почти разорился. Действительно, он
еще владел несколькими доходными домами в Париже, Директория вернула ему его
"дворец" на бульваре Сент-Антуан, "бъявленный было "национальным
достоянием". Если на бумажных фабриках Бомарше, на Баскервильской
мануфактуре, где отливались шрифты, и в типографии царило запустение, то у
него все же оставались в разных местах вполне реальные ресурсы, не говоря уж
менее реальных - тех, что подсказывала ему фантазия. Нам, к примеру,
известно, что он провел некую весьма неудачную операцию, спекулируя на соли.
Закупив сто тысяч центнеров соли, он в результате непредвиденных биржевых
колебаний был вынужден перепродать все за треть стоимости. Не станем
убиваться, - когда речь шла деловых операциях, Бомарше инстинктивно вел
себя, как все буржуа: распространялся вслух только о своих неудачах.
В эти годы он неразлучен с одной особой женского пола, которой странным
образом увлекся. Эта особа вскоре разделит известность своего пожилого друга
- ее имя появится в газетах. Поскольку хозяин боялся потерять свое сокровище
и был так туг на ухо, что не слышал ее лая, она носила красивый ошейник с
прелестной надписью:
|
|
