| |
бою. Но узнайте же теперь, ежели не знали прежде, что нет француза меж этих
разбитых вами эмигрантов, который устыдится того, что был побежден
соотечественниками, нет ни единого, кто, как и вы, не видит заклятых врагов
в тех англичанах, у коих сам был на службе. Узнайте, что только
необходимость выжить, не умереть с голоду вынудила их уступить, подчинясь
наглым островитянам; узнайте, главное, что министр Питт бесповоротно
обречен, если вы только проникнетесь этой мыслью, - ему не простят промахов,
ошибок, отсутствия успехов; вашей гуманностью, встреченной единодушными
кликами одобрения, вы принесете больше вреда ему, больше пользы, больше
славы себе, укрепив свою власть и всеобщее к ней доверие, да, вы сделаете
больше одним этим великодушным актом, чем всеми, почти немыслимыми
подвигами, которыми наши армии поразили Европу. Только вы, вы одни станете
творцами мира, предпишете мир, продиктуете его даже англичанам, которые по
преимуществу относятся с ненавистью к действиям собственного правительства,
предпринятым, чтобы внести смуту в ваши ряды, избравшие свободную форму
правления. И, граждане (я уже позволил себе ранее писать вам об этом), если
англичане (которых останавливает лишь суетное тщеславие), заключив почетный
мир, признают вас народом свободным и суверенным - только взвесьте это
слово, о граждане! - тогда вы, депутаты, ты, - Конвент! - все вы покроете
себя неувядаемой славой; ибо Европа без колебаний последует великому
примеру, и вы приобретете, вы завоюете тогда прекрасное право спокойно
обсудить, действительно ли единовластие - правление самое сильное, самое
прямое и самое скорое из всех в выполнении планов, зрело продуманных
законодательными собраниями, - подходит великой стране больше, чем всякое
иное распределение власти, столь чреватое грозами; вы сможете преобразовать
форму правления в соответствии с волей всей нации, которая прославит себя
тем, что у нее на глазах вы приступите к мирным дебатам, одержав великую
победу, проявив великодушие и избавив всех от страха, как бы не вернулись
снова времена террора, которым можно держать в повиновении рабов, но на
которой не может опираться разумное правление.
Пьер-Огюстен Каран Бомарше,
уполномоченный, включенный в проскрипционные списки,
бездомный, преследуемый, но ни в коей мере
не предатель и не эмигрант".
Когда Бомарше писал это обращение к Комитету общественного спасения,
он, очевидно, уже был вычеркнут из списков эмигрантов. Комитет, где
председательствовал тогда Робер Ленде, в принципе принял такое решение еще
двумя месяцами ранее, призывая - я цитирую - "граждан соратников из Комитета
по законодательству включить в первую же повестку дня вопрос об исключении
Бомарше из списка эмигрантов, поскольку всякая проволочка в этом деле
наносит ущерб интересам Республики!" Было бы излишним входить здесь в
детали. Короче говоря, административная медлительность, бумажная волокита и
недоброжелательство некоторых членов Конвента задержали возвращение Бомарше
более чем на год. Правительство Конвента, стремившееся загладить совершенную
им несправедливость, было настолько бессильным, что ему не удавалось
добиться выполнения своих решений. 26 октября 1795 года Конвент был
распущен. Теперь Бомарше приходилось, начать все сначала с Директорией.
Робер Ленде, который был человеком чести и чувствовал себя в какой-то
мере ответственным за невзгоды Бомарше, неоднократно обращался к членам
Директории, требуя покончить с этим скандальным положением. Его поведение
тем достойнее, что сам он, как бывший председатель Комитета общественного
спасения, отнюдь не был у них в чести. Несмотря на это, он направил одному
из членов Директории следующее письмо, которое, как мне кажется, ускорило
решение исполнительной власти.
"Я никогда не перестану думать и заявлять повсюду вслух, что
преследование гражданина Бомарше несправедливо и что вздорная идея выдать
его за эмигранта могла возникнуть только у людей ослепленных, обманутых или
злонамеренных. Его способности, его таланты, все его средства могли быть
использованы нами. Желая навредить ему, больше навредили Франции. Я хотел бы
иметь возможность выразить ему, до какой степени был огорчен
несправедливостью, объектом которой он стал. Я выполняю свой долг, думая о
нем, и выполняю этот долг с удовлетворением".
Итак, мы в очередной раз отмечаем, что лица, стоящие во Франции у
кормила власти, на самом высоком государственном уровне, будь то короли или
главы правительств, один за другим самым торжественным и самым
недвусмысленным образом воздавали честь Бомарше. Самое замечательное в этой
истории, что все они без исключения в то же время бросали его на
растерзание, будучи неспособны обуздать воющую свору и Базиля. Самый
тиранический режим, который может задушить в зародыше все свободы, заставить
молчать писателей и мыслителей, заткнуть рты всем гражданам, оказывается
бессильным, сталкиваясь с клеветниками, ибо эта порода неистребима, подобно
насекомым, с которыми, как нас уверяют, не покончит даже самая чудовищная
водородная бомба.
10 июня 1796 года Бомарше наконец узнал о том, что вычеркнут из списков
эмигрантов:
"...погоняй, почтарь! Три дня несказанной радости за три года долгих
страданий, а потом я готов умереть".
Он прибыл в столицу 6 июля и прожил в ней куда дольше трех дней.
^T18^U
|
|
