| |
к народу, особенно когда тот предстает в облике "рычащего сброда". Заметим в
оправдание бедняге Гюдену, что в дом его друга ворвалось около тридцати
тысяч человек. Замечательнее всего, что эта толпа, проникшая во дворец -
визит или, точнее, обыск длился около шести часов, - ничего не сломала,
ничего не похитила и даже ничего не загадила. Руководители этого отряда
сыщиков-любителей взяли со своих людей клятву, что грабежа не будет.
Какую-то женщину, осмелившуюся сорвать в саду цветок и собиравшуюся
сохранить его, едва не потопили в пруду в наказание за совершенный
проступок, и спаслась она только чудом. После того как были простуканы
стены, перерыта земля и подняты все плиты, вплоть до крышки выгребной ямы;
толпа удалилась столь же внезапно, как и пришла. Самое поразительное -
реакция Бомарше. На следующий день, опомнившись от страха, он не только не
разгневался, но пришел в восторг: "...я могу только восхищаться этой смесью
заблуждений и врожденной справедливости, которая пробивается даже сквозь
смуту..." Естественно; он в то же время предал широкой огласке самый факт,
что народ в его доме ничего не нашел, и, следовательно Шабо - гнусный
клеветник. Ход не слишком ловкий, но отныне Бомарше сознательно идет на риск
и пренебрегает всякой осторожностью. Старики бывают двух пород - одни
предпочитают жить, обложившись ватой и как можно меньше высовываясь, словно
добиваются, чтобы смерть позабыла о них, другие преднамеренно дразнят ее,
открыто бросают ей вызов или ищут с ней встречи. Бомарше принадлежал к тому
типу людей, которые, ради того чтобы поддержать пламя молодости, готовы
гореть напропалую и сжигают себя быстрее остальных. На мой "взгляд, нет
ничего удивительнее и достойнее такого поведения, как нет ничего печальнее,
презреннее уютного прозябания отставников, откровенно сдающих свои позиции.
Итак, он решил оставаться молодым - за столом, в постели и на общественной
арене.
С присущим ему упрямством Бомарше попытался снова сдвинуть дело с той
мертвой точки, на которой оно застряло в результате волокиты королевского
правительства. Но республиканские министры - пешки в руках оставшихся на
своих местах прежних чиновников - увиливали от ответа на его запросы. Не
зная обстоятельств дела и не любопытствуя ознакомиться с досье или, не
обладая способностями разобраться в нем - интеллектуальный уровень
политических деятелей редко поднимается выше среднего, - они, как и их
предшественники, пытались лишь выиграть время, иначе говоря - упустить его.
Министерские же канцелярии продолжали свою, темную игру. К Бомарше засылали
всяких Ларше и Константини, с которыми он по своей неисправимой наивности
едва не вступил в сомнительные отношения. Но поскольку он все же отказался
от сделки с ними, Ларше и Константини, о которых нетрудно было догадаться,
на кого они работают, пригрозили Бомарше, что ему придется плохо. 20 августа
1792 года донос и смерть действовали, рука об руку, в нерасторжимом
симбиозе, если говорить точнее. Утратив с возрастом гибкость лозы, Бомарше
держался с твердостью дуба - иначе говоря, открыто и даже не без величия
отверг притязания своих противников. Последовали новые клеветнические афиши
и новый вызывающий ответ:
"Я глубоко презираю людей, которые мне угрожают и не боюсь
недоброжелательства. Единственное, от чего я не могу уберечься, это кинжал
убийцы; что же касается отчета относительно моего поведения в этом деле, то
день, когда я смогу предать все гласности, не повредив доставке ружей,
станет днем моей славы.
Тогда я отчитаюсь во весь голос - перед Национальным собранием, выложив
на стол доказательства. И все увидят, кто истинный гражданин и патриот, а
кто - гнусные интриганы, подкапывающиеся под него".
Не будем, однако, упрощать. Хотя Бомарше и грозила опасность потерять
свободу, а то и жизнь, он все еще располагал некоторыми возможностями. В
революционные эпохи власть не надолго задерживается в одних руках. Все -
двойственно, поэтому довольно трудно разобраться, кто и что может. Так,
например, некоему высокопоставленному офицеру из охраны Тампля, имени
которого Гюден не называет, даже пришло в голову прибегнуть к заступничеству
Бомарше, "дабы смягчить чувства народа к. королевской семье".
МариягАнтуанетта, после того как этот офицер изложил ей, какую роль мог бы
сыграть Бомарше, только заметила, "вздохнув": "Ах, мы ни о чем не можем его
просить; он вправе действовать по отношению к нам, как ему
заблагорассудится". Повествуя об этом разговоре, Гюден добавляет: "Этот
человек [офицер] опустил глаза и умолку смущенный тем, что напомнил королеве
о самой большой несправедливости, совершенной в ее царствование. И он
догадался по ее ответу, что, наученная несчастьем, она остро чувствовала -
угнетенный: свободен от каких бы то ни было обязательств по отношению к
угнетателю". Этот эпизод, которым биографы Бомарше пренебрегали и о котором
по сю пору предпочитают умалчивать, весьма любопытен - прежде всего, он
показывает, что 20 августа Бомарше, хотя он и в опасности, все еще
пользуется известным и даже значительным авторитетом, ибо только человек,
имеющий реальное влияние, может попытаться изменить ход Истории; но,
главное, реплика. Марии-Антуанетты свидетельствует о том, что король и
королева осознали, какую неблагодарность проявили они к своему
дипломатическому курьеру. По здравом размышлении напрашивается вывод, что в
действительности эта неблагодарность, эта несправедливость, вероятно, была
еще более вопиющей, чем мы говорили. Тайная служба главам государств всегда
таит в себе известный риск, ибо они нередко уносят с собой в могилу часть
правды. Намереваясь назначить Бомарше министром внутренних дел, Людовик XVI,
|
|
