вне всяких сомнений, стремился загладить свою вину и  открыто  признать  его
серьезные заслуги перед Францией, однако весной 1792 года  время  для  этого
уже было упущено. Внезапная смерть Верженна  и  казнь  Людовика  XVI  лишили
Бомарше главных свидетелей защиты. Короче говоря, их  исчезновение  было  на
руку Базилю.
     23 августа, на заре, Бомарше арестовали и, опечатав его бумаги,  отвели
под охраной в мэрию, где, не давая никаких  объяснений,  заставили  прождать
целые сутки в такой узкой конуре, что он не мог  даже  присесть.  Физические
унижения во все времена  были  излюбленным  приемом  полиции.  Разве,  чтобы
сломить сопротивление человека, вдобавок немолодого, как  в  данном  случае,
недостаточно  поставить  его  в  положение,  когда  он,  к  примеру,   лишен
возможности утолить жажду и голод  или  справить  естественную  нужду?  Этот
метод, чаще всего приводящий к искомому результату, и  именно  потому  столь
употребительный, терпит, однако, крах, столкнувшись  с  сильным  характером.
Вместо того чтобы сломить человека, такое обращение, напротив, усиливает его
сопротивляемость. Так было и с Бомарше.  Представ  перед  своими  "судьями",
собравшимися в мэрии, он не просто защищается, но переходит в атаку.  В  чем
его обвиняют? В том, что он отказывается доставить во Францию ружья? Но  это
же нелепость. Во мгновение ока  Бомарше  убеждает  членов  муниципалитета  в
своей невиновности и излагает им свои  соображения  относительно  того,  что
Лебрен-Тондю, вчера  еще  рядовой  чиновник  министерства  иностранных  дел,
занявший сегодня кабинет Верженна, причастен к махинациям, мешающим доставке
оружия, - не  случайно  он,  Бомарше,  тщетно  пытался  добиться  встречи  с
министром, чтобы переговорить об этом деле. Его уже собираются освободить, -
принеся извинения, когда в комнату заходит невысокий черноволосый мужчина, -
это Марат. Он что-то шепчет на ухо председательствующему и тут же удаляется.
Новые обвинения,  столь  же  дурацкие,  как  предыдущие,  новый,  еще  более
яростный взрыв возмущения со стороны Бомарше. Судьи просят у него прощения и
на этот раз уже  вызывают  экипаж,  чтобы  отвезти  его  домой,  однако  тут
является  посыльный  с  пакетом.  Пакет  вскрывают.  Это  приказ  немедленно
отправить гражданина Бомарше в  Аббатство.  Правосудие,  о  котором  принято
говорить, что оно стоит на страже  справедливости,  тут  же  принимает  свою
излюбленную позицию: падает ниц и  распластывается  на  брюхе.  Аббатство  -
бывший церковный  дом  заключения  неподалеку  от  Сен-Жермен-де-Пре  -  уже
приобрело зловещую славу. Тем, кто туда попадал,  был  как  бы  уже  вынесен
смертный приговор. На соседних улицах не иссякали толпы, громко  требовавшие
казни "преступников", запертых в Аббатстве. Бомарше рассказал о шести  днях,
проведенных им  в  крохотной  камере,  "набитой  арестованными  точно  бочка
сельдями" в обществе графа Аффри, сына Лалли-Толлендаля, посвятившего  жизнь
защите памяти своего отца, а также бывшего  министра  Монморена,  аббата  де
Буажелена, де Сомбрея с дочерью и еще пяти или шести несчастных, в том числе
восьмидесятилетнего  старца,  в  прошлом  казначея  подаяний.  Бомарше   был
освобожден 30 августа. 2  сентября  начались  массовые  казни.  _И  начались
именно с Аббатства_. В очередной раз Бомарше спасся в последнюю минуту.
     Обстоятельства  его  освобождения  долго  -  и  как   бы   стыдливо   -
замалчивались. Гюден, Ломени  из  дружеских  чувств  к  наследникам  Бомарше
ограничивались беглыми намеками. Первым приоткрыл завесу Беттельгейм в своей
биографии Бомарше, изданной в 1886  году.  Год  спустя  Лентилак  подтвердил
факты. Вслед за ними целая когорта биографов, уже без  всяких  околичностей,
но не без осуждения, раскрыла всю подноготную: спасла Бомарше Нинон. Мы  уже
рассказывали, как Нинон, то есть Амелия  Уре,  то  есть  бывшая  графиня  де
Ламарине, незадолго до революции стала его любовницей. Бомарше любил  ее  до
конца дней. И она также, по-видимому, долго была в него влюблена. Не дала ли
она ему доказательств  своего  чувства,  вытянув  его  из  Аббатства,  этого
преддверия смерти? Ибо нужна  была  храбрость,  отчаянная  храбрость,  чтобы
действовать так, как действовала она. Отправившись к генеральному  прокурору
Парижской коммуны, некоему Манюэлю, с которым Бомарше был отнюдь не в лучших
отношениях, она потребовала и  добилась  от  того  приказа  об  освобождении
Бомарше. Естественно, некоторые из особенно дотошных адвокатов намекают, что
Нинон удалось умилостивить  Фемиду,  принеся  жертву  Венере.  Другие  смело
делают следующий шаг и утверждают, что  Нинон  была  в  ту  пору  любовницей
Манюэля. Я, со своей стороны, ничего не утверждаю и, по  правде  говоря,  не
это меня интересует. Для меня важно, что она спасла  Бомарше.  Переспала  же
она или не переспала с Манюэлем, дела  не  меняет  и  нисколько  не  умаляет
важности ее поступка. Когда старый любовник в тюрьме, а  молодой  у  власти,
многие ли дамы сделают то же, что она? Не отнесется ли большинство  к  тому,
что старика сунули в темницу, как  к  воле  провидения?  Мне  кажется,  наши
историки допускают в  своих  суждениях  о  Нинон  ошибку,  вполне,  впрочем,
простительную. Они видят ее либо такой, какой она  была  лет  в  пятнадцать,
шестнадцать, когда адресовала Бомарше романтичные письма,  на  которые  тот,
как вам известно, отвечал, либо такой,  какой  она  сделалась  впоследствии,
много позже - а именно женщиной весьма вольного поведения.  Но  какова  была
Нинон в 1792 году? Конечно  же,  совсем  другая  -  и,  как  я  предполагаю,
оправдывавшая  во  всех  планах,  в  том  числе  и  в  том,  о  котором   вы
догадываетесь, влечение к ней Бомарше. Впрочем,  нам  еще  предстоит  с  ней
встретиться.  Было  бы  обидно  так  быстро  расстаться   с   особой   столь
обворожительной. Рассказывая впоследствии о своем освобождении из  Аббатства
в мемуарах  "Шесть  этапов  девяти  самых  тягостных  месяцев  моей  жизни",
адресованных Конвенту, Бомарше, естественно, умолчал о роли Нинон. Некоторых
это удивляет. Но мог ли он в политическом тексте намекать на  обстоятельства