| |
нечто большее, чем это предписывают хорошие манеры, потому что на следующий
день он написал ей письмо, где говорил о том, как она взволновала его, и
выражал уверенность, что удовлетворит свое желание.
"...Я не хочу Вас больше видеть, Вы поджигательница сердец! Вчера,
когда мы расстались, мне казалось, что я весь осыпан раскаленными углями.
Мои бедные губы, о боже, они только попытались прижаться к Вашим губам и
запылали... будто снедаемые огнем и жаром; зачем только я увидел Вашу
прелесть... Вашу ножку и точеное колено... и эту маленькую ступню, такую
крошечную, что хочется целиком взять ее в рот? Нет, нет, я не хочу больше
видеть Вас, не хочу, чтобы Ваше дыхание раздувало пламя в моей груди. Я
счастлив, холоден, спокоен. Да что Вы могли мне предложить? Наслаждение?
Такого рода наслаждений я больше не хочу. Я решительно отказался от вашего
пола. Он больше для меня ничего не будет значить... Нельзя впиваться губами
в губы, не то я сойду с ума".
Амелия, бывшая Нинон, ответила с обратной почтой, предлагая ему
встречаться с ней сколько ему хочется на дружеской основе. Так писать
значило именно раздувать пламя под видом желания его потушить. С этой минуты
Бомарше окончательно воспылал:
"Вы предлагаете мне дружбу, но поздно, дорогое дитя, я уже не могу
подарить Вам такую простую вещь. Я люблю Вас, несчастная женщина, так люблю,
что сам удивляюсь. Я испытываю то, что никогда прежде не испытывал! Быть
может, Вы более красивая, более духовная, чем все те женщины, которых я знал
до сих пор? Вы удивительное существо, я обожаю Вас... Я хотел бы по многим
причинам забыть о нашей встрече. Но как можно принимать красивую женщину, не
отдавая должное ее красоте? Я хотел лишь объяснить Вам, что Вас нельзя
видеть безнаказанно. Но эта милая болтовня, которая с обычной женщиной
проходит без всяких последствий, оставила в моей душе глубокий след. В своем
безумии я хотел бы не отрывать своих губ от Ваших по меньшей мере в течение
часа. Этой ночью я думал, что было бы большим счастьем, если б я мог в
охватившем меня бешенстве слиться с Вами, сожрать Вас живьем. "Ее руки
покоились бы тогда в моих руках, думал я, ее тело в моем теле. Кровь из
сердца уходила бы не в артерию, а в ее сердце, и из ее сердца снова в мое.
Кто бы знал, что она во мне? Всем бы казалось, что я дремлю, а внутренне мы
бы все время болтали". И тысяча столь же невероятных идей питали мое
безумие.
Как видите, сердце мое, теперь Вы не можете хотеть со мной
встретиться... Моя любовь особого закала: чтобы что-то могло быть между
нами, надо, чтобы Вы меня любили. А я, оценивая себя по справедливости,
понимаю, что Вы меня любить не можете... Поскольку я уже вышел из того
возраста, когда нравишься, я должен бежать от несчастья любить. Надеюсь, что
все это постепенно успокоится, если только я не буду Вас видеть.
О, госпожа моя! Я оскорбил Ваши губы, поскольку коснулся их и не умер.
Женщина! Верни мне душу, которую ты у меня отняла, или дай мне другую
взамен!" Гюден, Ломени и Лентилак накинули покров на эту последнюю пылкую
любовь. Правда, с годами пламя это стало сильно коптеть, но мы к этому еще
вернемся. Тем не менее сейчас мы можем написать, не боясь ошибиться, что
красивая Амелия полюбила, или ей показалось, что полюбила, своего усталого
героя. В трагическом положении, в котором он вскоре окажется, она даст, как
мы увидим, доказательство этих чувств, и тем самым мы поймем их характер. И
вообще, разве надо кастрировать великих деятелей Истории, как только им
стукнет шестьдесят? Есть время для написания "Искусства быть дедушкой", и
есть время, чтобы бегать за барышнями. Стоит ли, потакая любопытству
читателя и вызывая у него отвращение, публиковать некоторые письма,
написанные в определенные минуты, письма, которых биограф не может не знать,
стоит ли это делать явно против воли того или той, кто их писал в самые
мрачные часы ночи? Понравится ли современным историкам, которые смакуют
альковные радости по телефону, если записи их эротических разговоров будут
передаваться по радио или продаваться в магнитофонных кассетах? Короче
говоря, Амелия-Нинон стала его любовницей и разрешила ему до конца его дней
следовать за ней, молодой, неотступно как тень.
В то время как один Бомарше был пленен маленькой ножкой Нинон, другой
Бомарше играл с камнями. Строить - часто значит сооружать свою могилу. Или
свой мавзолей. В этом Бомарше достиг совершенства. Дом, который он вдруг
решил построить и который должен был после его смерти сообщить о нем
потомкам, был ив самом деле удивительным. Дом этот был в чем-то похож на
своего строителя и вместе с тем не похож: ибо все мы многое знаем о себе, а
многого вместе с тем не знаем. В наших жилищах, сделанных по нашим планам и
нами обставленных, как бы они ни были убоги, есть комнаты или уголки,
которые нам по душе, а есть и другие, которые всегда были нам чужими, куда
мы никогда не заходим; это комната, или гостиная, или, скажем, стул,
принадлежащий кому-то другому. Мы ошибаемся в устройстве дома так же, как
часто ошибаемся в оценке самих себя. Но не будем преувеличивать, ложь не
единственный жилец в доме, просто она кое-где, в каком-то углу, у какого-то
столика или кресла чувствует себя как дома.
Строить - это иногда значит воплотить свой сны. Некоторые жилища не что
иное, как овеществленные сны. Архитектор тогда становится посредником твоей
тайны. Рука проектировщика повинуется памяти, воображению, а иногда и
безумию заказчика. От виллы Адриана до хижины почтальона Шваль тянется целая
цепь "неповторимых" домов. Они определяются садами, которые их окружают или,
точнее, продолжают. Сам дом играет в этих случаях ту же роль, что, скажем,
|
|
