| |
ты освободишь его от тяжести жизни, ты, в этом нет сомнений, исполнишь его
последнюю просьбу".
Но автор, хорошо знавший свою аудиторию, обладал даром поддерживать
интерес, расцвечивая свой мемуар множеством грязных намеков в адрес тех лиц,
кого общественная молва неизбежно ставила в положение обвиняемых: Нассау,
задавленного долгами, Ленуара, перескакивавшего из одной постели в другую и,
возможно, побывавшего и в объятиях г-жи Корнман, Рогана,
скомпрометированного в деле ожерелья королевы, и, наконец, Бомарше.
Что касается этого последнего, то Бергас действовал, не мудрствуя
лукаво. Он ограничился лишь тем, что захватил ниву, которую Лаблаш оставил
под паром, и обработал ее так, что она вновь принесла урожай. Все эти старые
обвинения ни на чем не зиждились, но накопление клеветы всегда дает свои
плоды. Я уже писал: народ, придумавший эту глупую формулу: "нет дыма без
огня", всегда оказывается во власти Базилей. Во все времена во Франции
именно они и вершили судьбы. И в наши дни больше, чем когда-либо. Бергас,
который это отлично знал, обрушился на Бомарше, как невзгоды на бедняков
или, точнее, на великих людей. Он просто уничтожал "человека, чья
богохульная жизнь с постыдной очевидностью свидетельствует, к какому
глубокому падению нравов мы пришли". Этот смехотворный жаргон всегда находит
своих поклонников. В каждом французе сидит, сам о том не ведая, прокурор.
Зайдите в любое бистро, послушайте, что говорит люди, и вам покажется, что
вы находитесь не иначе как в суде присяжных. А в 1787 году против Бомарше
было уже хотя бы то, что он занимал видное место в Версале, в Париже, в
Европе. Десять лет тому назад он еще был жертвой режима, общества, системы -
назовите как хотите. Преуспев в делах, получив официальное признание и тем
самым легализовав свое положение, он фактически оказался в другом лагере,
нежели молодой. Бергас, который еще только намеревался создать себе имя.
Озлобленные и легкомысленные парижане, конечно же, встали на сторону того,
кто казался им слабым, объединившись против того, кто казался сильным.
"За четыре ночи", "подталкиваемый обстоятельствами", Бомарше составил
первый мемуар "чересчур быстро", и он получился сумбурным. Однако документ
этот, хоть и не обладал литературными качествами, был все же весьма
эффективным. Корнман так и не оправился от этого удара. Но для Бергаса
банкир был лишь поводом к действию. Новые пасквили, подписанные и анонимные,
метившие теперь прямо в Бомарше, читались нарасхват. Эти тексты, написанные
между 1787 и 1789 годами, понятно, в какой атмосфере, начиненные политикой,
обрушивались одновременно и на режим как таковой, и на его злоупотребления,
и на человека, который самой славой своей как бы символизировал эпоху.
Возникло странное недоразумение, которое Бергас, однако, смог использовать
до конца, повторяя от своего имени клеветнические обвинения всех своих
предшественников. Вынужденному перейти к обороне Бомарше приходилось пункт
за пунктом отражать атаки противника.
Тщетно было бы сетовать на непостоянство общественного мнения. Всякий
знает, как легко направить его в любую сторону. В периоды политических
кризисов люди отличаются крайней восприимчивостью. Странным образом в
латинских странах реальные или вымышленные скандалы предшествуют всем
изменениям в обществе. Французы, например, истово верят в "мораль". Прежде
чем скинуть какого-нибудь министра, они должны убедить себя, что он либо
развратник, либо жулик. Этим и объясняется та слабость, которую наши
соотечественники всегда питали к газеткам, специализирующимся на злобных
инсинуациях, лжи и шантаже. Но недостаточно возмущаться этим явлением, надо
попытаться проанализировать этот весьма своеобразный механизм. Перед тем как
свершить революцию или изменить ход Истории, французам необходимо убедиться
в том, что люди, которых они намерены свергнуть, которых они не хотят больше
видеть у кормила власти, так или иначе - проходимцы. Страна, о которой
принято говорить как об оплоте разума и идей, приходила в движение, только
когда ее захватывало сильное чувство или возмущение. Подобно тому как
потребность в конечном счете создает организму недостающий орган. Так в
определенные исторические моменты торговцы клеветой наживают состояния. За
два года до революции народ, еще не готовый к действиям, к непосредственному
столкновению с властью, еще парализованный теми запретами, которые иначе,
чем "табу", не назовешь, обязательно должен свергнуть с пьедесталов или
запакостить всех идолов, которым он поклонялся. Бергас, избрав Бомарше
козлом отпущения и символом, играл без проигрыша. Если бы он целил выше, в
какого-нибудь министра или в короля, он тут же оказался бы в Бастилии. А
напав на Бомарше, персонажа двусмысленного, который находился одновременно и
в недрах системы и вне ее, он практически ничем не рисковал. Когда Бергас в
конце одного из своих мемуаров восклицал: "Несчастный! Ты истекаешь
преступлениями, как потом!", - он метил уже не только в Бомарше, но в само
общество, которое тот олицетворяет в глазах народа. Бомарше, считавший, что
он - победитель, что он свершил то, чего от него требовало время, и написал
все, что должен был написать, хотел теперь явить для всех "пример усталого
человека, который уходит на покой". Как, должно быть, страдал Бомарше от
этого неожиданного нападения! Он защищался, так толком и не поняв, кто его
противник. Он отвечал Бергасу так, словно тот был Лаблашем. В мемуарах,
которые он вслед за тем опубликовал, он совершил тактическую ошибку,
преследуя молодого адвоката именно на том поле, на которое тот старался его
заманить. Конечно, Бомарше безо всякого труда опровергал своего противника
по всем пунктам его обвинений, всякий раз ловя его на заведомой клевете,
лжи, лжесвидетельствах. Но он ни разу не заметил, что у Бергаса была и
|
|
