| |
другая цель. И в самом деле, адвокат, всецело увлеченный своим стремлением к
разрушению, стал в конце концов писать бог знает что, погрузив обе руки по
локоть в грязь. Фигаро ошибся, воображая, что противник хотел забрызгать
его, в то время как речь шла о том, чтобы очернить Альмавиву. Суд признал
правоту Бомарше и приговорил Бергаса и Корнмана к оплате всех судебных
издержек. Приговор был оглашен 2 апреля 1789 года под гневный рев толпы. Но
это уже другая история, если не просто История. Еще только два слова о
Бергасе, чтобы было окончательно ясно, что это за тип: во времена империи, в
1807 году, этого коварного адвоката снова судили за клеветнические
обвинения, направленные на этот раз против интенданта армии, некоего
Лемерсье. У героев часто бывают грязные руки. Но, кажется, уже пора сменить
пластинку, не правда ли?
Бергас ошибался, в 80-е годы Бомарше не истекал преступлениями, как
потом, а сочинял оперу!
С музыкой у Пьера-Огюстена были давние отношения. Арфа открыла ему
дверь в апартаменты королевских дочерей, другая арфа привела в его жизнь
Марию-Терезу Виллермавлаз. Этот невероятный человек долгое время считал себя
музыкантом. Из всего многообразия его деятельности музицирование и сочинение
музыки казались ему, наверное, самыми естественными для него. Но разве жить
не значит как раз галопом удаляться от всего, что для тебя естественно? У
гениальных людей, тех, что наложили отпечаток своей личности на эпоху или
изменили ход Истории, есть что-то общее - это отказ принять свой
первоначальный удел. Преуспеть в жизни не значит ли уйти от своей судьбы или
даже идти против нее? Самая разрушительная война, которую когда-либо знало
человечество, велась двумя неудавшимися художниками. Я привожу именно этот
пример, потому что он поражает воображение, но есть и немало других. Исходя
из своих склонностей, Бомарше должен был сочинять музыку к песням и операм,
и только. Но история Бомарше - это история его бунта, и музыка была
принесена им в жертву так же, как и мастерство часовщика. Тем не менее
аксессуары детства, которые были любимыми развлечениями его и Жюли, всегда
находились при нем, и даже когда он бывал за пределами Франции, в минуты
растерянности и одиночества, ему достаточно было протянуть руку, чтобы взять
флейту, или, сделав три шага, сесть за клавесин, или на табуретку к арфе.
Песни он сочинял всегда, для него, наверное, это занятие было наиболее
полным способом самовыражения, способом, который требовал от него наименьших
усилий. В парадах, в "Женитьбе" все его действующие лица поют. В декорациях
его пьес, так же как и в комнатах, где он жил, и в его гостиных всегда
находились музыкальные инструменты. Изначально "Севильский цирюльник" был
комической оперой. Не сумев добиться постановки своего произведения в этом
жанре, Бомарше, как мы видели, смирился и переделал его в комедию. Но не
такой он был человек, чтобы долго терпеть поражение. Поскольку его
комическая опера была отвергнута, он решил увеличить ставку и написать
настоящую оперу. Когда его в то время попросили придумать девиз для вновь
учреждаемой музыкальной академии, он сочинил этот дерзкий дистих:
Прекрасней оперы не видел свет:
Там только оперы хорошей нет.
По поводу того, какую надо "делать" оперу, у него были очень точные
идеи, весьма революционные для той эпохи. В частности, он хотел, чтобы опера
стала произведением драматургии, как и все, что пишется для сцены, чтобы
музыка раскрывала либретто, а не подавляла его. А ведь прежде происходило
как раз обратное. Французская опера, как говаривал Глюк, воняла музыкой -
"Puzza Musica". Уже в предисловии к "Севильскому цирюльнику" Бомарше без
обиняков изложил свою концепцию театральной музыки вообще; и оперной в
частности:
"Драматическая наша музыка еще мало чем отличается от песенной, поэтому
от нее нельзя ожидать подлинной увлекательности и настоящего веселья. Ее
можно будет серьезно начать исполнять в театре лишь тогда, когда у нас
поймут, что на сцене пение только заменяет разговор, когда наши композиторы
приблизятся к природе, а главное, перестанут навязывать нелепый закон,
требующий обязательного повторения первой части арии после того, как была
исполнена вторая. Разве в драме существуют репризы и рондо?! Это несносное
топтанье на месте убивает интерес зрителей и обнаруживает нестерпимую
скудость мыслей.
Я всегда любил музыку, любил всерьез и никогда ей не изменял, и все же,
когда я смотрю пьесы, меня особенно увлекшие, я часто ловлю себя на том, что
пожимаю плечами и невольно шепчу в сердцах: "Ах, музыка, музыка! К чему эти
вечные повторы? Разве ты и так не слишком замедленна? Вместо живости
развития темы переливание из пустого в порожнее. Вместо того чтобы
изображать страсть, ты цепляешься за слова текста! Поэт бьется над тем,
чтобы выразить событие более сжато, а ты его растягиваешь! Зачем ему
стремиться к предельной выразительности и скупости языка, если никому не
нужные трели сводят на нет все его усилия? Раз ты так бесплодно плодовита,
то и живи своими песнями, и да будут они единственной твоей пищей, пока не
познаешь бурного и возвышенного языка страстей".
В самом деле, если сценическая декламация есть уже превышение законов
речи, то пение, представляющее собой превышение законов декламации, есть,
следовательно, превышение двойное. Прибавьте к этому повторение фраз, и вы
|
|
