отдельного леса появился общий бог лесов Сильван; наряду с бесчисленным 
количеством богов дверей и ворот появился бог Янус, ставший покровителем 
всякого начала; наряду с местными Вестами, богинями очага каждого дома, 
появилась общегосударственная Веста, богиня государственного очага. Однако 
появление этих общих божеств нисколько не мешало существованию старых, 
узколокальных.
В связи с этой примитивной конкретностью стоит другая черта ранней римской 
религии: отсутствие определенных образов богов. Римские божества не отделялись 
от тех явлений и процессов, которыми они ведали. Например, богиня растущего 
хлеба Церера не существовала вне растущего хлеба, она с ним сливалась.
Первые изображения богов появились в Риме сравнительно поздно, а раньше 
существовали только их символы. Марс изображался в виде копья, Юпитер — в виде 
каменной стрелы и т. п. Только в VI в., под этрусско-греческим влиянием, 
началась антропоморфизация римских божеств.
Родовой и семейный культ играл большую роль при крепком укладе римской 
патриархальной семьи, при наличии сильных элементов родового строя. Души 
предков почитались под именами пенатов, ларов и манов, между которыми сами 
римляне не всегда могли провести резкую границу.
В связи с конкретностью римской религии и дробностью божеств находился ее 
узкопрактический характер. Конечно, во всякой религии есть известный элемент 
утилитаризма, и чем примитивнее религия, тем этого утилитаризма в ней больше 
(связь между человеком и божеством строится по принципу: „do, ut des“ („я даю 
тебе, чтобы ты дал мне“)). Но нигде практицизм не достиг такой степени, как в 
римской религии. Боги не были отделены от человека непроходимой пропастью. Они 
окружали его со всех сторон, обитали в каждом предмете, руководили каждым 
явлением природы, каждым моментом социальной жизни. Естественно поэтому, что 
человек чувствовал себя под непрерывным воздействием божественных сил, которое 
носило непосредственный, практический, мелочно-прозаический характер.



Поэтому, быть может, ни в одной религии в такой степени не выступал 
формально-договорный характер, как в римской. Все основывалось на договоре 
между божеством и человеком, все сводилось к формальному выполнению обрядов. 
Если обряд был выполнен, то молящийся был твердо убежден в том, что божество 
обязано со своей стороны сделать все то, что человек у него просит. Нужно было 
точно знать, к какому богу обратиться в каждом данном случае, какие слова 
произнести, потому что малейшая ошибка нарушала действенность самой молитвы».

Итак, географический и исторический фон очерчен — по необходимости кратко, — и 
приспела пора перейти к предмету — к собственно классической мифологии 
античного мира. Но прежде следует хотя бы в нескольких словах рассказать об 
источниках сведений об этой мифологии — ведь они наряду с мифологическими 
сюжетами и dramatis personae составляли и продолжают составлять неотъемлемую 
часть «культурного багажа» Европы.
Сведения о греческой мифологии дошли до нас в огромном количестве памятников 
литературы, среди которых выделяются прежде всего две поэмы Гомера, «Илиада» и 
«Одиссея», а также «Теогония» Гесиода, так называемые Гомеровские гимны, 
«Аргонавтика» Аполлония Родосского, «Деяния Диониса» Нонна Панополитанского, 
«Энеида» Вергилия, «Метаморфозы» Овидия и оды Пиндара, драмы великих греческих 
трагиков — Эсхила, Софокла и Еврипида. Из прозаических пересказов греческих 
мифов нужно отметить «Мифологическую библиотеку» Аполлодора и «Мифы» Гигина. 
Отсылки к мифологии и изложения мифологических сюжетов встречаются в трудах 
историков и географов (Геродот, Полибий, Диодор Сицилийский, Ксенофонт, 
Страбон) и в философских сочинениях (Платон, Порфирий, Плотин, Цицерон), равно 
как и в биографических трактатах Плутарха, в «Описании Эллады» Павсания и в 
едких сатирах Лукиана.
Римская мифология не может похвалиться столь же значительным количеством 
источников. Упоминания о древнейших римских божествах и ранние мифологические 
сюжеты встречаются в жреческих книгах («Индигитаменты»), в гимнах коллегий 
Арвальских братьев и салиев (жрецов Марса), в комментариях Сервия и Макробия к 
«Энеиде», в «Естественной истории» Плиния Старшего, у Проперция, у Тита Ливия — 
первого певца Вечного города, в «Энеиде» Вергилия, «Фастах» и «Метаморфозах» 
Овидия и в философских трактатах Цицерона.
Сочинения позднейших авторов — как, впрочем, и того же Овидия, к примеру, — не 
разделяют греческую и римскую мифологии и посвящены уже окончательно 
оформившейся синкретической классической мифологии Средиземноморья.

Всякая мифология начинается с космогонии, то есть со сказаний о том, как был 
создан и упорядочен мир. И мифология средиземноморская здесь, разумеется, не 
является исключением. Более того, она предлагает несколько вариантов космогонии 
— имеющих, безусловно, нечто общее, но все же во многом различающихся.
Начнем с древнейшего из космогонических мифов Средиземноморья — с мифа 
египетского. Известно, что египетская мифология «дробится» на мифологии номов 
(областей), в каждом из которых почитались собственные божества; лишь с началом 
эпохи Среднего царства в Египте начал формироваться общий мифологический свод 
(впрочем, главные божества страны менялись в зависимости от того, фараон какой 
династии находился на престоле). Поэтому египетская мифология содержит 
несколько «местных» версий космогонического мифа.
Гелиопольская версия этого мифа гласит, что в начале был Хаос (Нун) —