на базаре житейской суеты, где всякий думает только о своих личных интересах; а 
младший — глупым в смысле отсутствия в нем этой практической мудрости: он 
простодушен, незлобив, сострадателен к чужим бедствиям до забвения собственной 
безопасности и всяких выгод. Согласно с этим слова?
хитрый
и
злой
в областных говорах значат: ловкий, искусный, умный, острый
[738]
. Народная сказка, однако, всегда на стороне нравственной правды, и по ее 
твердому убеждению выигрыш постоянно должен оставаться за простодушием, 
незлобием и сострадательностью меньшого брата. Очевидно, что эпическая поэзия 
истинно разумным признает одно добро, а зло хотя и слывет таковым между людьми, 
но вводит своих поклонников в безвыходные ошибки и нередко подвергает их 
неизбежной гибели; следовательно, оно-то и есть истинно неразумное. В сказке: 
«Норка-зверь» три брата отправляются искать этого чудного зверя; им предстоят 
многие опасности. Старшие братья обнаруживают при этом всю слабость духа и 
отстраняют от себя трудный подвиг, но когда третий брат смелостью преодолевает 
все опасности — они замышляют завладеть добытым им счастием и посягают на самую 
жизнь этого добродушного дурня. На возвратном пути из стран подземного мира он 
готов был уже подняться на Русь по нарочно опущенному канату, но братья 
обрезывают канат и лишают его последней надежды возвратиться когда-нибудь в 
родную семью. В такой беде его спасает то высокое чувство любви, которое не 
допускает в сердце бедняка ни малейшего ожесточения даже после столь горестного 
обмана. Оставленный в подземном царстве, младший брат заплакал и пошел дальше. 
Поднялась буря, заблистала молния, загремел гром, и полился дождь. Он подошел к 
дереву с надеждою укрыться под его ветвями от непогоды; смотрит, а на том 
дереве сидят в гнезде маленькие пташки и совсем измокли от дождя. 
Сострадательный дурень снял с себя одежу и накрыл птичек. Вот прилетела на 
дерево птица, да такая огромная, что затмила собой дневной свет, и как увидала 
своих детей накрытыми — спросила: «Кто покрыл моих пташек? Это — ты! Спасибо 
тебе: проси от меня чего хочешь!» — и, по просьбе бедняка, выносит его на своих 
могучих крыльях на Русь.


Таково в немногих словах значение народной сказки. Нет сомнения, что в ней 
найдется многое, что не может удовлетворить нашим образованным требованиям и 
взглядам на природу, жизнь и поэзию; но если в зрелых летах мы любим 
останавливать свой взгляд на детских играх и забавах и если при этом невольно 
пробуждаются в нас те чистейшие побуждения, какие давно были подавлены под 
бременем вседневных забот, то не с той ли теплою любовью и не с теми ль 
освежающими душу чувствами может образованный человек останавливать свое 
внимание на этой поэтической чистоте и детском простодушии народных 
произведений
[739]
.




Афанасьев. Предисловие к примечаниям 2-го выпуска первого издания

Самый важный, любопытный, но вместе и самый трудный вопрос, рождающийся при 
издании памятников устной народной словесности, — это вопрос о их древности. 
Памятники эти, оставаясь весьма долгое время незаписанными и сберегаясь в 
народе простою передачею на словах от одного поколения к другому, необходимо 
подвергаются самым разнообразным влияниям. В течение целых столетий каждое 
поколение налагает на них свою печать, подчиняя изменениям и язык и самое 
содержание произведения. Указать исторический ход подобных изменений не легко и 
едва ли возможно при современном состоянии русской филологии. Все это 
прилагается и к народным сказкам даже более, нежели к другим произведениям 
устной словесности. Пословицы и поговорки, ради самой краткости своего 
выражения и ради постоянного применения их к житейским случаям, а песни ради 
стихотворного своего склада, живее сохраняются в памяти и подвергаются 
сравнительно меньшим переделкам. Сказка не представляет таких счастливых 
условий: свои эпические повествования она передает в прозаической форме, более 
доступной произволу рассказчика. «Сказка — складка, — говорит простолюдин, — а 
из песни слова не выкинешь». Чем ранее приступили бы к записыванию народных 
сказок, тем ближе были бы эти списки к первоначальным образцам. Но и теперь 
записанные народные сказки хотя и носят на себе явные признаки позднейших 
влияний, содержат много полезных и любопытных указаний. В языке сказочном 
довольно уцелело старинных оборотов и форм, которыми в свое время необходимо 
воспользуется историческая грамматика; что же касается содержания — нужно 
заметить, что сказка народная может быть весьма нова по языку и заключать в 
себе предания глубочайшей древности; даже ее основа и все подробности рассказа 
могут принадлежать, как не раз было указываемо исследователями, эпохе 
доисторической. Исключать подобные сказки издатель считает делом 
неизвинительным.
Вот почему я не мог решиться при издании народных русских сказок различать их, 
по мере давности, на древнейшие и позднейшие и положительно причислять к тому