выстрелил в Тереху Гладкого; так и убил его насмерть. Тут соскочил старик с 
печки, свернул блин комом, будто он сам подавился; сделал так и влез на печь. 
Пришла жена с маслом, смотрит: сидит Тереха мертвый. «Говорила тебе, не ешь без 
масла, а то подавишься, так не послушал: вот теперь и помер». Взяла его, 
сволокла под мост и легла одна спать.
Не спится ей одной-то, и ну звать к себе старика; а старик говорит: «Мне и 
здесь хорошо». Полежал-полежал старик и закричал ровно во сне: «Жена, вставай! 
У нас под мостом Тереха лежит мертвый». — «Что ты, старик? Тебе во сне 
привиделось». Старик слез с печки, вытащил Тереху Гладкого и поволок к богатому 
мужику, увидал у него бадью с медом, поставил около бадьи Тереху и дал ему в 
руки лопаточку, будто мед колупает. Смотрит мужик, кто-то мед ворует, подбежал, 
да как ударит Тереху по голове, тот на землю и повалился, аки мертв. А старик 
выскочил из-за угла, схватил мужика за ворот: «За что ты парня убил?» — «Возьми 
сто рублей, только никому не сказывай!» — говорит мужик. — «Давай пятьсот, а то 
в суд поволоку». Дал мужик пятьсот рублей. Старик подхватил мертвеца и поволок 
на погост; вывел из поповой конюшни жеребца, посадил на него Тереху, привязал 
вожжи к рукам и пустил по погосту. Поп выбежал, ругает Тереху и хочет его 
изловить; жеребец от попа да прямо в конюшню, да как ударит Тереху Гладкого об 
перекладину, он упал и покатился на земь. А старик выскочил из-за угла и 
ухватил попа за бороду: «За что убил парня? Пойдем-ка в суд». Делать нечего, 
дал ему поп триста рублей, только отпусти да никому не сказывай, а Тереху 
похоронил.




№22. Никола Дуплянский[2]
[703]


Жил-был поп с попадьей; завела попадья себе любовника. Батрак заметил то, и 
стал ей всячески помеху творить. «Как бы избыть его?» — думает попадья и пошла 
за советом к старухе-знахарке, а батрак с ней давно сделался. Приходит и 
спрашивает: «Родимая, бабушка, помоги мне, как бы работника с попом извести». — 
«Поди, — говорит старуха, — в лес; там явился Никола Дуплянский, его попроси — 
он тебе поможет».
Побежала попадья в лес искать Николу Дуплянского. А батрак выпачкался сам весь 
и бороду свою выпачкал мукой, влез на ель и кряхтит. Попадья глядь — и увидала: 
сидит на ели белый старец. Подошла к ели и давай молить: «Батюшка Никола 
Дуплянский! Как бы мне извести батрака с попом?» — «О, жено, жено, — отвечает 
Никола Дуплянский, — совсем извести грех, а можно ослепить. Возьми завтра 
напеки побольше да и масляней блинов; они поедят и ослепнут; да еще навари им 
яиц: как поедят, так и оглохнут».
Попадья пошла домой и давай творить блины. На другой день напекла блинов и 
наварила яиц. Поп с батраком стали собираться в поле; она им и говорит: 
«Наперед позавтракайте!» И стала их потчевать блинами да яйцами, а масла так и 
поливает — ничего не жалеет. «Кушайте, родимые, маслянее. Мокайте в масло-то, 
поскусней будет». А батрак уж и попа научил, пошли они и стали говорить: 
«Что-то темно стало». А сами прямо-таки на стену лезут. «Что с вами, родимые?» 
— «Бог покарал, совсем ослепли».
Попадья отвела их на печь, а сама позвала своего дружка и стала с ним 
пить-гулять и веселиться... Тут поп с батраком слезли с печи и ну их валять со 
всего маху: важно отдули.




№23. Монах и игуменья
[704]


В одном городе было два монастыря, вот хоть бы так, как у нас в Питере: Невский 
да Смольный. В одном монахи, в другом монашенки. Вот хорошо. Повадился один 
молодой монах ходить к монашенке, а чтоб не узнали, всегда наряжался в женское 
платье. Бороды у него еще не было, а волосы у попов да у монахов все такие ж 
по-бабьему положению. Видят все, что к монашенке часто гостья жалует, ну да что 
за беда! А она уж брюхата стала. Дали знать про то игуменье. Игуменья дает 
приказ: «Коли кто придет к той монашенке, тотчас доложить».
Вот на другой день приходит монах к своей полюбовнице. Увидели его келейницы и 
побежали к матушке-игуменье. «Пришла-де какая-то женщина в гости». Игуменья 
приказала вытопить баню и всем, кто только есть в монастыре, идтить париться. 
Нечего делать, собрались все монашенки. Повели и гостью с собой. Пришли в баню 
и стали раздеваться. Монах разделся да поскорее на полок, забился в уголке и не 
знает, как ему быть? У него на шее висел крест на тесемке. Отвязал... [крестом, 
который ниже пояса повесил, «стыд» прикрыл]. Вот игуменья надела очки, взяла в 
руки свечку и стала обходить всех монашек да осматривать, нет ли кого между 
ними... Стала игуменья к монаху приглядываться, подошла поближе, нагнулась... 
[тут тесемка и оборвалась, крест нательный отлетел в сторону] да прямо игуменье 
в левый глаз попал. — «Ай господи! С нами пресвятая богородица!» — закричала 
игуменья и схватилась за левый глаз. А глаза как не бывало — совсем-таки вышиб!