дурак опять в батраки. А у хозяина у этого кошка была; вот она и окотилася. 
Полюбился дураку один котеночек, он и вы?ходил его. Приходит время к расчету. 
Иван-дурак и говорит хозяину: «Не надо мне ваших денег, а отдайте мне того 
котеночка». — «Изволь!» — говорит. Вот пришел дурак домой, мать еще пуще того 
стала плакаться: «Все-то люди, как люди, один ты у меня дурак уродился! И то 
есть было нечего, а теперь еще две лишних души кормить надобно».
Горько стало Ивану слушать это, взял он свою собачку да кошечку и пошел себе в 
поле. Видит посеред поля костер горит и большущий костер такой — пребольшущий! 
Как подходит он ближе к этому самому костру, видит: в нем змея корчится и горит 
на каленых угольях. Сама горит, а сама кричит ему человеческим голосом: «Эй, 
Иван-дурак, спаси ты меня! Я тебе большой выкуп дам за свою душу». Взял Иван 
палицу и палицей той выкинул змею из костра. Как выкинул он ее, глядит — а 
перед ним не змея, а красная девица стоит и сама говорит ему: «Ну, спасибо тебе,
 Иванушка! Сослужил ты мне великую службу, сослужу я тебе еще и больше того! 
Пойдем, — говорит, — к моей матери; будет она тебе давать медные деньги — ты не 
бери, потому это уголье, а не деньги; будет давать серебряные — также не бери, 
то будут щепки, а не серебро; будет выносить тебе золото — и того не бери, 
потому что вместо золота там будет черепье да кирпич; а проси ты у нее в 
награду перстень о двенадцати винтах: тяжело ей будет отдать, одначе ты не 
сумлевайся, потому что она за меня отдаст его». Вот все так и случилось. Хоть и 
важно озлилась старуха, только отдала ему перстень.
Вот идет Иван полем и думает себе: «Что же я теперь с этим перстнем буду 
делать?» Только глядит, догоняет его эта самая дочка и говорит: «Ты, Иван, чего 
ни пожелаешь только, — все это тебе будет; стань ты только вечером на пороге, 
отвинти все двенадцать винтов — и явятся перед тобою двенадцать тысяч человек, 
что захочешь, то им и приказывай, — все тебе будет исполнено!» Пришел Иван 
домой, ничего не сказал матери, а сам сел себе на печь, сопит да в золе 
копается. Вот пришел вечер, легли они спать; Иван выждал время, выходит на 
порог, отвинтил в перстне все двенадцать винтов — и явились перед ним 
двенадцать тысяч человек: «Ты — наш господин, мы — твои люди; приказывай нам, 
чего душа пожелает!» И говорит им Иван: «Сделайте вы мне, чтобы на этом самом 
месте стоял дворец, какого и в свете нет, и чтобы я спал на золотой кровати, на 
лебяжьей перине, и мать моя то же само, и чтобы кучера, и форейторы, и лакеи, и 
всякие сильные и важные люди ходили бы у меня по двору и служили бы мне». — 
«Ложись себе с богом, — говорят ему люди, — все будет по слову твоему 
исполнено».
Просыпается Иван-дурак наутро и даже сам испугался; смотрит: спит он на золотой 
кровати, на лебяжьей перине, и стоят тут высокие хоромы и такие богатые, что 
даже и у царя-то ихнего нет таких, а по двору ходят кучера, и форейторы, и 
лакеи, и всякие сильные и важные люди и служат ему. Подивился дурак, думает: 
«Ладно!» Глянул в зеркало — самого-то себя не узнать: стал таким красавцем, что 
ни пером описать, ни в сказке сказать; как след (следует), по хоромам и 
господин! Вот только просыпается тем часом и царь (а в том месте царь ихний 
жил), смотрит он: стоят супротив его дворца высокие хоромы, и стоят они — сами 
словно жар горят золотом. Посылает царь проведать: «Чьи такие? И пускай, мол, 
ко мне приедет показать себя, каков он такой есть». Докладывают Ивану. «А 
сказать ему, — говорит, — что Ивана-царевича хоромы; а коли хочет видеть меня, 
так не велик господин, пускай сам приедет!» Нечего делать, поехал царь к 
Ивану-дураку; познакомились они, и опосля этого поехал и Иван-дурак к царю-то. 
А у царя распрекрасная дочка-королевишна была. И она, эта дочка, угощения Ивану 
подносила, и тут больно уж полюбилась ему. Стал просить царя, чтобы замуж за 
него отдать.
Вот теперь и царю в свой черед тоже поломаться захотелось: «Отдать-то, — 
говорит, — отчего и не отдать; только ты, Иван-царевич, сослужи мне прежде того 
службу. Дочь моя роду не простого, и потому венчаться ей надо как ни на есть 
лучше во всем народе. Сделай ты мне, чтоб от твоего дворца до моего дворца 
золотая дорога легла; а через реку чтобы был у меня мост, да не простой, а 
такой, чтобы одна сторона была золотая полоса, а другая сторона — серебряная 
полоса, и на реке чтобы плавали всякие птицы редкие, гуси и лебеди; а по ту 
сторону реки пускай церковь стоит, да не простая, а вся восковая, и вокруг нее 
пускай зацветают восковые яблони и спелые яблоки родят. Коли ты мне, — говорит, 
— сделаешь все это, быть дочери за тобою, а не сделаешь — на себя пеняй!» 
Думает царь, что ну вот теперь уже вволю насмеялся над Иваном, а Иван и в ус 
себе не дует. «Ладно, — говорит, — извольте; готовьте к завтрему свадьбу!» С 
тем и уехал.
Вечером, как все спать улеглись, стал он на пороге, отвинтил в перстне все 
двенадцать винтов — встали перед ним двенадцать тысяч человек: «Ты — наш 
господин, мы — твои люди; приказывай нам, чего душа пожелает!» — «Так и так, — 
говорит, — нужно мне то-то и то-то». — «Ладно, — говорят, — ложись себе с 
богом». Просыпается царь наутро, подходит к окну, а глаза ему так и ослепило — 
ажно отскочил на три сажени: это, значит, мост-то, одна полоса серебряная, 
другая золотая, так и горит и светится; на реке гуси и лебеди и всякая птица 
редкая, а на том берегу церковь белая восковая, и вокруг церкви яблони стоят, 
только без листьев, голые прутья торчат. — «Ну, — думает царь, дело-то неладное,
 надо снаряжать дочку к венцу». Снарядили и поехали. Выехали из дому, а на 
яблоньках почки проступили; едут по мосту, а яблоньки листвою одеваются; 
подъезжают к церкви, а на яблоньках белые цветочки распускаются; как только что 
время выходить им от венца, а тут встречают их слуги и всякие люди и на золотом 
блюде подают спелые яблоки. Так они и стали свадьбу справлять и пиры да балы 
задавать, и был там пир у них три дня и три ночи.