ть, и она произнесла:
   "Клянусь, не сладка мне жизнь, когда удалились вы,
   О, если бы знать я мог, как вам без меня жилось!
   И слезы мои теперь могли бы из крови быть,
   Коль плакали вы по мне слезами обычными".
   И, услышав эти стихи, моя госпожа упала на скамью без памяти..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Сто пятьдесят седьмая ночь

   Когда же настала сто пятьдесят седьмая ночь, она сказала:  "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что невольница говорила Абу-аль-Хасану: "И ког-
да моя госпожа услышала эти стихи, она упала на скамью без памяти,  а  я
схватила ее за руку и побрызгала ей в лицо розовой водой,  и  когда  она
очнулась, я сказала ей: "О госпожа, не срывай покрова с себя  и  с  тех,
кого вмещает твой дворец. Ради жизни твоего возлюбленного будь  терпели-
ва". - "Разве может быть в этом деле что-нибудь хуже смерти? Я ищу ее, и
в ней для меня отдых", - сказала она. И когда мы так разговаривали, одна
невольница вдруг пропела слова поэта:
   "Сказали: "Терпение, быть может, нам отдых даст!"
   Я молвил: "А как терпеть, когда мы расстались с ним?
   Союз укрепил он наш взаимный, и клялся я
   Порвать узы стойкости в прощальном объятии".
   А когда невольница кончила свои стихи, моя госпожа упала без  памяти,
и халиф увидел это и поспешно подошел к пей и  велел  убрать  напитки  и
чтобы все невольницы воротились в свои комнаты, а сам  оставался  у  нее
весь остаток ночи, пока не наступило утро. И повелитель правоверных поз-
вал врачей и лекарей и велел им лечить Шамс-анНахар, не зная, какова  ее
страсть и любовь, и я осталась с нею, пока мне не  показалось,  что  она
поправилась. Вот что меня задержало и помешало прийти к вам. Я  оставила
у нее много ее приближенных, чьи сердца беспокоятся о ней, и она  велела
мне пойти к вам, узнать новости об Али ибн Беккаре и вернуться".
   Услышав ее слова, Абу-аль-Хасан удивился и воскликнул: "Клянусь Алла-
хом, я рассказал тебе все новости о нем! Возвращайся к твоей  госпоже  и
передай ей привет и уговаривай ее хорошенько быть  терпеливой.  Побуждай
ее к этому и скажи ей: "Скрывай тайну!" И передай ей, что я узнал  о  ее
деле и что это дело трудное, где нужна сообразительность". И  невольница
поблагодарила Абу-льХасана и ушла.
   Вот что было с нею.
   Что же касается Абу-аль-Хасана, то он просидел в своей лавке до конца
дня, а когда день прошел, он поднялся и, выйдя из своей лавки, запер  ее
и пришел к дому Али ибн Беккара. Он постучал в дверь,  и  к  нему  вышел
один из слуг и ввел его. Когда он вошел к Али ибн Беккару, тот улыбнулся
и обрадовался его приходу и воскликнул: "О  Абу-аль-Хасан,  ты  заставил
меня тосковать, не придя ко мне сегодня! Моя душа залог за тебя  на  всю
оставшуюся мне жизнь".
   "Брось эти речи, - ответил Абу-аль-Хасан, - если  бы  твое  исцеление
было в моих руках, я бы, право, сделал Это прежде, чем ты бы меня попро-
сил, и если бы тебя можно было выкупить, я выкупил бы тебя своей  душой.
А сегодня приходила невольница и рассказала, что Шамсан-Нахар  не  могла
прийти в то время, так как у нее был халиф. И невольница мне  рассказала
обо всем, что было с ее госпожой".
   И Абу-аль-Хасан передал ему все, что он слышал от невольницы,  и  Али
ибн Беккар  крайне  опечалился  и  заплакал,  а  затем  он  обратился  к
Абу-аль-Хасану и сказал ему: "Заклинаю тебя Аллахом, о брат мой,  помоги
мне в моем испытании и научи меня, какую применить хитрость. Прошу тебя,
сделай милость и переночуй у меня сегодня ночью, чтобы я мог  развлечься
с тобою".
   И Абу-аль-Хасан последовал его приказанию и согласился переночевать у
него, и они провели вечер разговаривая. А когда спустилась ночь, Али ибн
Беккар начал вздыхать и плакать и жаловаться, и затем он пролил слезы  и
произнес такие стихи:
   "Твой призрак в глазах моих, а имя в устах моих,
   А место - в душе моей, так как ты уходишь?
   Печалюсь о том лишь я, что жизни проходят дни
   И нам не достанется свидание на долю. -
   И слова другого:
   Мой надежный шлем раздробила ты острием очей,
   И копьем ты стана пронзила панцирь терпения.
   И открыла нам из-под мускуса твоей родинки
   Зари камфару, что пронзает амбры глубокий мрак.
   Испугавшись, сгрызла кораллы ты свежим жемчугом,
   И жемчужины в пруду сахара поселился.
   Ты вздохнула горько, и в грудь рукой ты ударила,
   След оставив там, и увидел то, что не видел я.
   Из коралла перья чернилами - амброй серою -
   На листке хрустальном пять ровных строчек вывели.
   О повязанный мечом истинным, - коль глядит она -
   Берегись удара очей ее сокрушающих.