й к нему и не подверг бы его лишениям. Но  жизнь  людей  изменчива,  и
терпенье во всяком деле - самое прекрасное. Быть может, тот,  кто  судил
нам расстаться, дарует нам встречу!" И она произнесла такое двустишие:
   "О дяди сын, я страсть переживаю
   Такую же, как та, что в твоем сердце.
   Но от людей любовь свою я скрыла,
   О, почему любовь свою не скрыл ты?"
   Услышав это, мать Кан-Макана поблагодарила ее и, призвав на нее  бла-
гословение, ушла и сообщила обо всем своему сыну Кан-Макану,  и  он  еще
сильнее стал желать девушку, и его душа ободрилась после  того,  как  он
перестал надеяться и остыло его дыхание. "Клянусь Аллахом, я не хочу ни-
кого, кроме нее, - сказал он и произнес: -
   Укоры оставь - словам бранящих не внемлю я.
   И тайну открыл я ту, что раньше я скрыть хотел.
   И ныне далеко та, чьей близости я желал,
   И очи не спят мои, она же спокойно спит".
   И затем проходили дни и ночи, а жизнь Кан-Макана была словно на горя-
чих сковородах, пока не минуло в его жизни семнадцать дет, и красота его
стала совершенна, и он исполнился изящества. И однажды ночью он не спал,
и начал говорить сам с собою, и сказал: "Что я буду молчать о себе, пока
не растаю, не видя моей возлюбленной! Нет у меня порока, кроме бедности!
Клянусь Аллахом, я хочу уехать из этой страны и бродить по  пустыням!  И
жить в этом городе пытка, и нет у меня здесь ни друга, ни любимого,  ко-
торый бы развлек меня. Я хочу утешиться, уехав с родины на чужбину, пока
не умру и не избавлюсь от этих унижений и испытаний". И потом он  произ-
нес такие стихи:
   "Пусть душа моя все сильней трепещет - оставь ее!
   Безразлично ей, что унижена перед врагом она.
   Извини меня, ведь душа моя - точно рукопись,
   И заглавием, нет сомнения, служат слезы ей.
   Вот сестра моя, словно гурия, появилась к нам,
   И Ридван ей дал разрешение, чтоб с небес сойти.
   Кто осмелится ей в глаза взглянуть, не боясь мечей
   Поражающих, - не спастись тому от вражды ее.
   Буду ездить я по земле Аллаха без устали,
   Чтоб добыть себе пропитание, ею прогнанный.
   И поеду я по земле просторной к спасению,
   И душе найду я дары другие, отвергнутый.
   И вернусь богатым, счастливый сердцем и радостный.
   И сражаться буду я с храбрыми за любимую.
   Уже скоро я пригоню добычу, назад идя,
   И накинусь я на соперника с полной силою".
   А потом Кан-Макан ушел, идя босой, пешком, в рубахе с короткими рука-
вами, а на голове у него была войлочная ермолка, ношенная уже семь  лет,
и взял он с собой сухую лепешку, которой было уже три дня. И оп вышел  в
глубоком мраке и пришел к воротам аль-Азадж в Багдаде  и  встал  там,  а
когда открылись городские ворота, первый, кто вышел из них, был  Кан-Ма-
кан. И пошел оп скитаться куда глаза глядят по пустыням и ночью и днем.
   А когда пришла ночь, мать стала искать его и нигде не  нашла,  и  мир
сделался для нее тесен, несмотря на его простор, и ничто уже не радовало
ее. И она прождала его первый день, и второй день, и третий  день,  пока
не прошло десять дней, но не услышала вести о нем, и  стеснилась  у  нее
грудь, и она стала кричать и вопить и воскликнула: "О дитя мое,  о  друг
мой, ты вызвал во мне чувство печали. Я слишком много пережила и  потому
удалилась от суеты этого мира. Но после твоего ухода я не желаю пи пищи,
ни сна. Теперь мне остались только слезы! О дитя мое, из каких  стран  я
буду кликать тебя и какой город  приютил  тебя?"  И  затем  она  глубоко
вздохнула и произнесла такие стихи:
   "Мы знали: не будет вас, и будем мы мучиться,
   И лук расставания направил на нас стрелу.
   Седло затянув свое, меня они бросили,
   Чтоб смертью терзалась я, покуда в песках они.
   Во мраке ночном ко мне донесся стон голубя,
   Чья шея украшена, и молвила: "Тише!" - я.
   Я жизнью твоей клянусь, будь грустно ему, как мне,
   Не вздумал бы украшать он шею и красить ног. Ведь бросил мой друг ме-
ня, и после я вынесла
   Заботы и горести; не бросят меня они".
   После этого она отказалась от питья и пищи, и усилились ее плач и ры-
дания, и она плакала на людях и довела до слез рабов Аллаха и всю  стра-
ну. И люди стали говорить: "Где твои глаза, о Дау-аль-Макан?" И сетовали
на пристрастие судьбы, и говорили они: "Посмотреть бы, что же  случилось
с Кан-Маканом, почему он удалился с родины и  изгнан  отсюда,  хотя  его
отец насыщал голодных и призывал к справедливости и праводушию".
   И плач и стоны его матери усилилась, и весть об этом  дошла  до  царя
Сасана..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Ночь, дополняющая до ста сорока