И сердцу всего больней утрата великих тех,
   Кого окружили вдруг превратности грозные",
   И  Нузхат-аз-Заман,  услышав  эти  слова,  вспомнила   своего   брата
Дау-аль-Макана и его сына Кан-Макана и, приблизив его мать к себе, обош-
лась с нею милостиво и сказала: "Клянусь Аллахом, я теперь богата, а  ты
бедна, и клянусь Аллахом, мы не заходили тебя проведать лишь из опаснос-
ти разбить твое сердце, чтобы тебе не показался наш подарок  милостыней.
Но ведь все наше добро от тебя и от твоего мужа, и наш дом - твой дом, а
жилище наше - твое жилище. Тебе будет то, что будет нам, и на тебе лежит
то, что лежит на нас".
   Потом она подарила ей роскошную одежду и отвела ей  во  дворце  покои
смежные с своими покоями. И старуха жила у них приятнейшей жизнью вместе
со своим сыном Кан-Маканом, которого  Нузхат-аз-Заман  одела  в  царские
одежды, и она назначила им невольниц, чтобы им  прислуживать.  А  потом,
спустя недолгое время, Нузхат-аз-Заман рассказала своему мужу  про  жену
ее брата Дау-аль-Макана, и глаза его прослезились, и он воскликнул: "Ес-
ли хочешь посмотреть, какова будет жизнь после  тебя,  посмотри,  какова
она после другого! Приюти же ее с почетом..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Сто тридцать восьмая ночь

   Когда же настала сто тридцать восьмая ночь, она  сказала:  "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что когда Нузхат-аз-Заман рассказала царедворцу
про жену ее брата, тот воскликнул: "Приюти же ее с почетом и преврати ее
бедность в богатство!"
   Вот что было с Нузхат-аз-Заман, ее мужем и матерью Кан-Макана. Что же
касается Кан-Макана и дочери его дяди,  Кудыя-Факан,  то  они  сделались
старше и выросли и стали, как две плодоносные ветви  или  две  блестящие
луны, и достигли возраста пятнадцати лет. И Кудыя-Факан  была  одной  из
красивейших девушек, покрытых покрывалом: с прекрасным лицом,  овальными
щеками, худощавым станом, тяжелыми бедрами,  высокая  ростом,  с  устами
слаще вина и слюною, как Сельсебиль [193]. И она была такова, как сказал о
ней кто-то в таком двустишии:
   И мнится, слюна ее - вино наилучшее,
   А кисти лозы ее с уст сладостных сорваны.
   Согнется - склоняются ее виноградины.
   Прославлен ее творец. Нельзя описать се.
   И Аллах великий объединил в ней все прелести: ее стан Заставлял  сты-
диться ветви, и розы просили пощады у ее щек,  а  слюна  издевалась  над
чистым вином; и красавица возбуждала радость в сердцах, как сказал о ней
порт:
   Прекрасная свойствами, красой совершенная!
   Смущают глаза ее сурьму и сурьмящихся.
   И кажется, взор ее в душе ее любящих,
   Как меч, что в руке Али, всех верных правителя
   Что же касаемся Кан-Макана, то он был на редкость красив и  превосхо-
ден по своему совершенству, и не было ему подобного по красоте, и  храб-
рость блистала в его глазах, свидетельствуя за него, а не против него, и
склонялись к нему суровые сердца. Его глаза были черны, а когда  показа-
лись его молодые усы и у него появился пушок, много было сказано  о  нем
стихов, подобных вот этим:
   Я невинен стал, как покрылся он молодым пушком,
   И смутился мрак на щеках его, как прошел по ним.
   Газеленок он; когда смотрит глаз на красу его,
   Обнажает взор на смотрящего свой кинжал тотчас.
   А вот слова другого:
   Начертали души возлюбленных на щеках его
   Муравьев следы, и кровь алая стала ярче липь.
   Подивись им! Вот страдальцы то! На огне живут
   И одеты ведь лишь в зеленый шелк в этом пламени.
   И случилось, что в один праздничный день Кудыя-Факан  вышла  справить
праздник к каким-то своим родственникам из вельмож. И невольницы окружа-
ли ее, и окутала ее красота, а роза ее щеки завидовала ее родинке, и ро-
машки улыбались с ее сверкающих уст. И Кан-Макан принялся ходить  вокруг
нее и устремлял на нее взоры (а она была подобна блестящей луне),  и  он
укрепил свою душу и, заговорив языком стихов, произнес:
   "Когда ж исцелится дух разлукой убитого
   И будут уста любви смеяться разлуке вслед
   О, если б мог я знать, просплю ли хоть ночь одну
   С любимою вместе я, что делит любовь мою"
   И Кадыя-Факан, услыхав эти стихи, стала его укорять и упрекать и при-
няла гордый вид и, разгневавшись на КапМакана, сказала ему: "Ты упомина-
ешь обо мне в этих стихах, чтобы осрамить меня среди твоих родных!  Кля-
нусь Аллахом, если ты не воздержишься от таких речей, я, право,  пожалу-
юсь на тебя старшему царедворцу, султану Хорасана и Багдада,  справедли-
вому и праводушному, чтобы он подверг тебя позору и унижению".
   И Кан-Макан промолчал, рассердившись, и вернулся в Багдад  разгневан-
ный, а Кудыя-Факан пришла в свой дворец и пожаловалась  матери  на  сына
с