варами и долго пробыл на чужбине, так что мы перестали надеяться и ду-
мали, что он умер, а потом, спустя некоторое время, к нам пришло от него
это письмо. А у него есть сестра, которая плачет по нем в  часы  ночи  и
дня, и я сказала ей: "Он в добром здоровье"; но она не поверила и сказа-
ла: "Обязательно приведи ко мне кого-нибудь, кто  прочитает  это  письмо
при мне, чтобы мое сердце уверилось и успокоился мой ум". А ты знаешь, о
дитя мое, что любящий склонен к подозрению; сделай же мне милость, пойди
со мной и прочти это письмо, стоя за занавеской, а я кликну его  сестру,
и она послушает из-за двери. Ты облегчишь наше  горе  и  исполнишь  нашу
просьбу; сказал ведь посланник Аллаха (да благословит  его  Аллах  и  да
приветствует!): "Кто облегчит огорченному одну горесть из горестей мира,
тому облегчит Аллах сотню горестей"; а другое изречение гласит: "Кто об-
легчит брату своему одну горесть из горестей мира, тому  облегчит  Аллах
семьдесят две горести из горестей дня воскресенья". Я направилась к  те-
бе, не обмани же моей надежды".
   "Слушаю и повинуюсь, ступай вперед", - сказал я; и она пошла  впереди
меня, а я прошел за нею немного и пришел к  воротам  красивого  большого
дома (а ворота его были выложены полосами красной меди). И я остановился
за воротами, а старуха крикнула по-иноземному; и не  успел  я  очнуться,
как прибежала какая-то женщина с легкостью и живостью, и платье ее  было
подобрано до колен, и я увидел пару ног, смущающих мысли и взор.  И  она
была такова, как сказал поэт:
   О, платье поднявшая, чтобы ногу увидеть мог
   Влюбленный и мог понять, как прочее дивно.
   Бежит она с чашею навстречу любимому, -
   Людей искушают ведь лишь чаша и кравчий.
   И ноги ее, подобные двум мраморным столбам,  были  украшены  золотыми
браслетами, усыпанными драгоценными камнями. А эта женщина засучила  ру-
кава до подмышек и обнажила руки, так что я увидел ее белые запястья,  а
на руках ее была пара браслетов на замках с большими  жемчужинами  и  на
шее ожерелье из дорогих камней. И в ушах ее была пара жемчужных серег, а
на голове платок из полосатой парчи, окаймленный дорогими камнями; и она
заткнула концы рубашки за пояс, как будто бы  только  что  работала.  И,
увидав ее, я был ошеломлен, так как она походила на  сияющее  солнце,  а
она сказала нежным и ясным голосом, слаще которого я не слышал:  "О  ма-
тушка, это он пришел читать письмо?" - "Да", - отвечала старуха. И тогда
девушка протянула мне руку с письмом, а между нею и дверью было  с  пол-
шеста расстояния [182], и я вытянул руку, желая взять у нее письмо, и про-
сунул в дверь голову и  плечи,  чтобы  приблизиться  к  ней  и  прочесть
письмо; и не успел я очнуться, как старуха уперлась головой мне в  спину
и втолкнула меня (а письмо было у меня в руке), и, сам не  знаю  как,  я
оказался посреди дома и очутился в проходе. А старуха вошла быстрее  ра-
зящей молнии, и у нее только и было дела, что запереть ворота..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Сто двадцать третья ночь

   Когда же настала сто двадцать третья ночь, она сказала: "Дошло до ме-
ня, о счастливый царь, что юноша Азиз  говорил  Тадж-аль-Мулуку:  "Когда
старуха втолкнула меня, я не успел очнуться,  как  оказался  в  проходе,
старуха вошла быстрее разящей молнии, и у нее только и  было  дела,  что
запереть ворота. Женщина же, увидев, что я внутри дома, подошла ко мне и
прижала меня к груди и опрокинула на землю, и села на меня верхом и  так
сжала мне живот руками, что я обмер, а затем она обхватила меня  руками,
и я не мог от нее освободиться, потому что она меня сильно сжала. И  по-
том она повела меня (а старуха шла впереди с зажженной свечой), и мы ми-
новали семь проходов, и посла того она пришла со мною в большую  комнату
с четырьмя портиками, под которыми могли бы играть  в  мяч  всадники.  И
тогда она отпустила меня и сказала: "Открой глаза!" И  я  открыл  глаза,
ошеломленный оттого, что она меня так сильно сжимала и давила, и увидал,
что комната целиком построена из прекраснейшего мрамора, и  вся  устлана
шелком и парчой, и подушки и сиденья в ней такие же. И там были две ска-
мейки из желтой меди и ложе из червонного золота, украшенное жемчугом  и
драгоценными камнями, и сиденья, и это был дом благоденствия, подходящий
лишь для такого царя, как ты.
   "О Азиз, - спросила она меня потом, - что тебе любезнее,  смерть  или
жизнь?" - "Жизнь, - ответил я. И она сказала: "Если жизнь тебе любезнее,
женись на мне". - "Мне отвратительно жениться на такой, как ты", - воск-
ликнул я, но она ответила: "Если ты на мне женишься, то спасешься от до-
чери Далилы-Хитрицы".
   "А кто такая дочь Далилы-Хитрицы?" - спросил я; и она, смеясь,  воск-
ликнула: "Это та, с кем ты дружишь к сегодняшнему дню год и четыре меся-
ца, да погубит ее Аллах великий и да пошлет ей  того,  кто  сильнее  ее!
Клянусь Аллахом, не найдется никого коварнее ее! Сколько людей она убила
до тебя и сколько натворила дел! Как это ты спасся от нее,  продружив  с
нею все это время, и как она тебя не убила и не причинила тебе горя!"
   Услышав ее слова, я до крайности удивился и  воскликнул:  "О  госпожа
моя, от кого ты узнала о ней?" - "Я знаю ее так, как  время  знает  свои
несчастья, - отчала она, - но мне хочется, чтобы ты рассказал  мне  все,
ч