снешь, - возвращайся к ней и берегись сна, тогда ты получишь  то,  что
тебе нужно; если же ты знаешь, что, вернувшись к ней, заснешь, как всег-
да, и после этого пойдешь к ней и вправду заснешь, - она тебя зарежет".
   "А как же мне поступить, о дочь моего дяди? Прошу тебя, ради  Аллаха,
помоги мне сегодня ночью!" - воскликнул я, и она сказала: "На  глазах  и
на голове! Но только если ты послушаешься моих  слов  и  будешь  повино-
ваться моему приказу, нужда твоя будет исполнена". - "Я слушаю твои сло-
ва и повинуюсь твоему приказу!" - воскликнул я; и  она  сказала:  "Когда
настанет время уходить, я скажу тебе". А затем она прижала меня к  груди
и, положив меня в постель, до тех пор растирала мне ноги, пока  меня  не
охватила дремота, а когда я погрузился в сон, она  взяла  опахало,  села
около изголовья и обвевала мое лицо до конца дня. А под вечер она разбу-
дила меня; и, проснувшись, я увидел, что она у моего изголовья с  опаха-
лом в руках и так плачет, что слезы промочили ей одежду, но, увидев, что
я проснулся, она вытерла слезы и принесла кое-какой еды; и когда я  стал
отказываться, сказала мне: "Разве я не говорила тебе: "Слушайся  меня  и
ешь". И я принялся есть, не противореча ей, и она клала мне пищу в  рот,
а я жевал, пока не наполнился, и потом она напоила меня отваром  грудной
ягоды с сахаром и, вымыв мне руки, осушила их платком и  обрызгала  меня
розовой водой. И я сидел с ней в полном здоровье, а когда смерклось, она
надела на меня одежду и сказала: "О сын моего дяди, бодрствуй всю ночь и
не засыпай; она придет к тебе сегодня только в конце ночи, и если  захо-
чет Аллах, ты сегодня ночью встретишься с нею. Но не забудь  моего  нас-
тавления". И она заплакала, и моему сердцу стало больно за нее, что  она
так много плачет. "Какое же это наставление?" - спросил я; и она  сказа-
ла: "Когда будешь уходить от нее, скажи ей стих, который я раньше  гово-
рила"" И я ушел от нее радостный, и отправился в сад, и вошел в  помеще-
ние сытый, и сел, и бодрствовал до четверти ночи. А затем  ночь  показа-
лась мне длинной, как год, и я сидел, бодрствуя, пока не прошло три чет-
верти ночи и закричали петухи, и я почувствовал сильный голод из-за дол-
гого бдения. И я подошел к столику и ел, пока не насытился, и голова моя
отяжелела, и я захотел заснуть, но вдруг увидел свет, который приближал-
ся издалека. Тогда я встал, вымыл руки и рот и разбудил свою душу, и че-
рез малое время вдруг та женщина приходит с  десятью  девушками,  и  она
между ними - как луна между звезд. На ней было платье из зеленого  атла-
са, вышитое червонным золотом, и она была такова, как сказал поэт:
   Кичится с любимыми, одета в зеленое,
   Застежки расстегнуты и кудри распущены.
   "Как имя?" - я ей сказал; она мне ответила:
   "Я та, что всех любящих сердца прижгла углями". И стал я ей  сетовать
на то, что терпел в любви.
   Она ж: "Не знаешь ты, что камню ты плачешься?"
   "Пусть камень - душа твоя, - в ответ я сказал тогда, -
   Заставил ведь течь Аллах из камня воды поток".
   И, увидев меня, она засмеялась и воскликнула: "Как это ты не заснул и
сон не одолел тебя? Раз ты бодрствовал всю ночь, я знаю, что ты -  влюб-
ленный, так как примета любящих - не спать ночью в борьбе со страстями".
   Затем она обратилась к невольницам и подмигнула им, и те удалились; а
она подошла ко мне, и прижала меня к груди и поцеловала меня, а я  поце-
ловал ее, - и это была ночь радости для сердца и прохлады для взора, как
сказал о ней поэт:
   Век приятнее я не знал ночей, чем такая ночь,
   Когда кубок мой не стоял совсем без дела.
   Различил я сон и глаза мои в эту ночь совсем,
   По браслет ножной я с серьгою свел надолго.
   И мы легли вместе и проспали до утра, и тогда я  хотел  уйти,  но  он
вдруг схватила меня и сказала: "По стой, я тебе что то скажу..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Сто девятнадцатая ночь

   Когда же настала сто девятнадцатая ночь, она сказала: "Дошло до маня,
о счастливый царь, что юноша говорил Тадж-аль-Мулуку: "Когда я хотел уй-
ти, она схватила меня и сказала: "Постой, я тебе что то расскажу  и  дам
тебе наставление".
   И я остановился, а она развязала платок и, вынув оттуда этот  лоскут,
разостлала его передо мною, и я увидел там изображение газели вот такого
вида, и до крайности удивился и взял его. И мы с кою условились,  что  я
буду приходить к ней каждую ночь в этот сад, а потом я ушел от  нее  ра-
достный и от радости забыл тот стих, который мне поручила  сказать  дочь
моего дяди. А та женщина, давая мне лоскут с изображением газели, сказа-
ла:
   "Это работа моей сестры". - "Как же имя твоей сестры?"  -  спросил  я
ее, и она ответила: "Ее имя - Нураль-Худа; храни этот лоскут". И я прос-
тился с нею, и удалился радостный, и пошел, а войдя к дочери моего дяди,
я увидел, что она лежит; но, увидав меня, она встала (а слезы ее лились)
и подошла ко мне, и поцеловала меня в грудь, и спросила: "Сделал  ли  ты
так, как я тебе поручила, и сказал ли стих?" - "Я забыл его, и  меня  от
него отвлекло не что иное, как изображение этой газели", - ответил  я  и
к