нь был субботний, и я увидел, что лавка красильщика заперта. Я  проси-
дел подле нее, пока не прокричали призыв к предзакатной молитве; и солн-
це пожелтело, и призвали к вечерней молитве, и настала ночь, а я не  ви-
дел ни следа той женщины и не слышал ни звука, ни вести. И я  испугался,
что сижу один, и поднялся и шел, точно пьяный, пока не пришел  домой,  а
войдя, я увидел, что дочь моего дяди, Азиза,  стоит,  схватившись  одной
рукой за колышек, вбитый в стену, а другая рука у нее на  груди,  и  она
испускает вздохи и говорит такие стихи:
   "Сильна бедуинки страсть, родными покинутой,
   По иве томящейся и мирте Аравии!
   Увидевши путников, огнями любви она
   Костер обеспечит им, слезами бурдюк нальет, -
   И все ж не сильней любви к тому, кого я люблю,
   Но грешной считает он меня за любовь мою".
   А окончив стихи, она обернулась и увидала меня, и, вытерев слезы  ру-
кавом, улыбнулась мне в лицо и сказала: "О сын моего  дяди,  да  обратит
Аллах тебе на пользу то, что он даровал тебе! Почему ты не  провел  ночь
подле твоей любимой и не удовлетворил твое желание с нею?" А я,  услышав
ее слова, толкнул ее ногою в грудь, и она упала  на  стену  и  ударилась
лбом о косяк, а там был колышек, и он попал ей в лоб.  И,  посмотрев  на
нее, я увидел, что ее лоб рассечен и течет кровь..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Сто пятнадцатая ночь

   Когда же настала сто пятнадцатая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
счастливый царь, что юноша говорил Тадж-аль-Мулуку: "Когда я ударил дочь
моего дяди в грудь ногою, она наткнулась на косяк, и колышек попал ей  в
лицо, и она раскроила себе лоб, и потекла кровь. И она промолчала  и  не
сказала ни слова, но тотчас же встала и, оторвав лоскуток,  заткнула  им
рану, повязала ее повязкою и вытерла кровь, лившуюся на ковер, как ни  в
чем не бывало, а потом она подошла ко мне и улыбнулась мне в лицо и ска-
зала нежным голосом: "Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я говорила это,
не смеясь над тобою и над нею! Я мучилась головной болью, и у меня  было
в мыслях пустить себе кровь, а сейчас моей голове стало легче, и лоб об-
легчился. Расскажи мне, что с тобою было сегодня".
   И я рассказал обо всем, что мне выпало из-за этой женщины, и, расска-
завши, заплакал, но Азиза молвила: "О сын моего дяди, радуйся  успеху  в
твоем намерении к осуществлению твоих надежд! Поистине, это знак  согла-
сия, и он состоит в том, что она скрылась от тебя, так как  желает  тебя
испытать: стоек ты или нет и правда ли ты любишь ее, или нет.  А  завтра
отправляйся на прежнее место и посмотри, что она тебе укажет; ты  близок
к радостям, и твои печали прекратились".
   И она принялась утешать меня в моем горе, а я все больше огорчался  и
печалился. А потом она принесла мне еду, но я толкнул поднос ногою,  так
что все блюда разлетелись по сторонам, и воскликнул: "Все, кто  влюблен,
- одержимые, и они не склонны к пище и не наслаждаются  сном!"  Но  дочь
моего дяди, Азиза, сказала: "Клянусь Аллахом, о сын моего  дяди,  -  это
признак любви!" - и у нее потекли слезы. Она подобрала черепки от блюд и
остатки кушанья и стала развлекать меня рассказами, а  я  молил  Аллаха,
чтобы настало утро. А когда утро наступило и засияло светом и  заблиста-
ло, я отправился к той женщине и торопливо вошел в переулок и сел на ла-
вочку. И вдруг окошко распахнулось, и она высунула голову из окна,  сме-
ясь, а затем она скрылась и вернулась, и с ней было  зеркало,  кошель  и
горшок, полный зеленых растений, а в руках у нее был светильник. И  пер-
вым делом она взяла в руки зеркало и, сунув его в кошель, завязала его и
бросила в комнату, а затем опустила волосы на лицо и  на  миг  приложила
светильник к верхушкам растений, а после того взяла все это и ушла,  за-
перев окно. И мое сердце разрывалось от этого и от ее скрытых  знаков  и
тайных догадок, а она не сказала мне ни слова, и моя  страсть  от  этого
усилилась и любовь и безумие увеличились.
   И я вернулся назад с плачущим оком и печальным  сердцем,  и  вошел  в
свой дом, и увидел, что дочь моего дяди сидит лицом к стене. И сердце ее
горело от забот и огорчений и ревности, но любовь  помешала  ей  сказать
мне что-нибудь о своей страсти, так как она видела, что я влюблен и  бе-
зумен. И я посмотрел на нее и увидел у нее на голове две  повязки:  одна
из-за удара в лоб, а другая - на глазу, так как он стал у нее болеть  от
долгого плача. И она была в наихудшем состоянии и, плача, говорила такие
стихи:
   "Аллахом клянусь, друзья, владеть не могу я тем,
   Что Лейле [179] Аллах судил, ни тем, что судил он мне.
   Другому он дал ее, а мне к ней любовь послал;
   Зачем не послал он мне другое, чем к Лейле страсть?"
   А окончив стихи, она посмотрела и увидела меня, продолжая плакать,  и
тогда она вытерла слезы и поднялась ко мне, но не могла говорить, таково
было ее волнение.
   И она помолчала некоторое время, а потом сказала: "О сын моего  дяди,
расскажи мне, что выпало тебе в этот раз"; и я рассказал  ей  обо  всем,
что случилось, и тогда она воскликнула: "Терпи, пришла пора  твоей  бли-
з