ошло солнце, а когда настало время полуденного отдыха, придворный при-
казал сделать привал. И путники спешились и отдохнули  и  напоили  своих
верблюдов, а затем он велел отправляться.
   И через пять дней они достигли города Хама и остановились  и  пробыли
там три дня..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Семьдесят первая ночь

   Когда же настала семьдесят первая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый царь, что они провели в городе Хама три дня, а потом поеха-
ли и ехали беспрерывно до тех пор, пока не достигли  другого  города,  в
котором провели три дня, а затем они поехали и вступили в  Диар-Бекр,  и
на них повеял ветерок Багдада. И Дау-аль-Макан вспомнил о  своей  сестре
Нузхат-аз-Заман, об отце и о матери и подумал, как он  вернется  к  отцу
без сестры, и заплакал и застонал и начал жаловаться, и его печали  уси-
лились. И он произнес такие стихи:
   "О други, доколь терпеть и медлить придется мне?
   И нету ко мне от вас гонца, чтоб поведать мне.
   Ведь дни единения так кратки, поистине!
   О, если б разлуки срок короче мог сделаться!
   Вы, за руку взяв меня, откиньте одежд покров -
   Увидите, как я худ, но скрыть худобу хочу.
   И если кто скажет мне: "Утешься!" - скажу ему:
   "Клянусь, не утешусь я до дня воскресенья".
   И истопник сказал ему: "Прекрати этот плач и стенания, мы  близко  от
шатра царедворца". Но Дау-альМакан воскликнул: "Я обязательно должен го-
ворить какие-нибудь стихи, быть может огонь в моем сердце  погаснет".  -
"Ради Аллаха, - сказал истопник, - оставь печаль, пока  не  прибудешь  в
свою страну, а потом делай, что хочешь. Я буду с тобою,  где  бы  ты  ни
был". - "Клянусь Аллахом, я не перестану", - воскликнул  Дау-альМакан  и
обратился лицом в сторону Багдада.
   А луна сияла и изливала свой свет, и Нузхат-аз-Заман  не  спала  этой
ночью; она беспокоилась и вспоминала о своем брате Дау-аль-Макане и пла-
кала. И, плача, она вдруг услыхала, как ее брат Дау-аль-Макан  плакал  и
говорил такие стихи:
   "Луч блеснул зарниц йеменских,
   И тоскою я охвачен
   По любимом, бывшем близко,
   Что поил привета чашей.
   Он напомнил о метнувшем
   Мне стрелу в моем жилище,
   О сияние зарницы,
   Возвратятся ль дни сближенья?
   О хулитель, не брани же!
   Испытал меня господь мой
   Тем возлюбленным, что скрылся,
   И судьба меня сразила,
   И ушла услада сердца,
   Когда время отвернулось.
   Поит он меня заботой,
   Неразбавленною в чаше,
   И себя я вижу, друг мой,
   Мертвым прежде единенья.
   Время! К нам с любовью детской
   Воротись скорей с приветом,
   С безопасностью счастливой.
   От стрелы, меня сразившей,
   Кто поможет чужеземцу,
   Что с испуганным спит сердцем?
   Одинок в своем он горе,
   Потеряв Усладу Века [137].
   Овладели нами силой
   Руки сыновей разврата".
   А окончив свои стихи, он закричал и упал без чувств. Вот что  было  с
ним.
   Что же касается Нузхат-аз-Заман, то она этой ночью бодрствовала,  так
как ей вспомнился в этом месте ее брат. И, услышав среди ночи голос, она
отдохнула душой и поднялась, обрадованная, и позвала евнуха.  "Что  тебе
надо?" - спросил он. И Нузхат-азЗаман отвечала: "Пойди и приведи мне то-
го, кто говорит эти стихи". - "Я не слышал его", - сказал евнух..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Семьдесят вторая ночь

   Когда же настала семьдесят вторая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый царь, что когда Нузхатаз-Заман услыхала стихи своего брата,
она позвала старшего евнуха и сказала ему: "Пойди приведи мне того,  кто
г