ет, миндальничать с ними 
— глупо, открывать по ним огонь следует немедленно, в ту же секунду, как только 
они появятся в поле нашего зрения.

— Я же запретил вам это, и вы вынуждаете меня еще раз повторить этот запрет! — 
тоном, не допускающим возражений, сказал Отец-Ягуар, потом продолжил, но уже с 
более мягкой интонацией: — Вы выслушали мое мнение. Я надеюсь помирить два до 
сих пор постоянно враждовавших племени. Кроме того, я бы хотел, чтобы Бенито 
Пахаро и Антонио Перильо остались живы, во всяком случае, я прошу не стрелять в 
них без моего на то особого приказа.

— А если я все же выстрелю? — не сдавался лейтенант.

Хаммер сурово сдвинул брови на переносице (для людей, хорошо его знавших, это 
было признаком того, что он вне себя от гнева) и сказал:

— В этом случае вся ответственность за начатое кровопролитие падет на вас, я же 
получаю моральное право послать пулю в вас как его зачинщика.

— Как? Вы собираетесь меня убить? Убить? Вы, такой убежденный и непогрешимый 
гуманист?

— Нет, не убить, а покарать Это вы берете на себя роль убийцы, нарушая мой 
приказ, и я обязан остановить вас во имя спасения жизней сотен людей. Впрочем, 
убивать вас совсем не обязательно, у меня имеется другое средство, с помощью 
которого я смогу заставить вас вести себя более разумно.

— Что же это за средство?

— Очень простое Я прикажу вас связать и заткнуть вам рот, только и всего

— Нет, вы не посмеете так обойтись с офицером.

— Ничего, посмеем И никаких моральных принципов при этом вовсе не нарушим. Вы 
забываете, что мы спасли вам жизнь, а вы, благородный сеньор, вместо того, 
чтобы отблагодарить нас, хотите нарушить мои планы

— Что ж, сеньор, должен признать, что во многом вы правы. Умолкаю, но поймите, 
мне же обидно быть связанным, как преступник, и изгнанным, как…

Не договорив последнюю фразу, он резко повернулся и зашагал прочь. Но отойдя на 
несколько шагов, почувствовал, что минутная слабость прошла и в нем опять 
закипает прежняя ярость. Он поднял вверх руку со сжатым кулаком и гневно 
пробормотал, обращаясь не к кому иному, как к самому себе:

— Подчиниться этому человеку! Еще неизвестно, кто он такой, бродяга какой-то, а 
обращается со мной, лейтенантом, как… как генерал с рекрутом. Он, видите ли, не 
желает кровопролития. Ну, не желает, и все гут! Пусть себе! А я все равно буду 
делать то, что хочу и обязан по долгу службы. Эти индейцы заслуживают только 
уничтожения Ну неужели же мне, офицеру, подчиняться этому слабоумному сопливому 
гуманисту без роду без племени! Он сказал, что началом атаки будет выстрел. 
Очень хорошо! Этот выстрел сделаю я!

Отец-Ягуар, конечно, не слышавший этого страстного монолога, счел разговор на 
военном совете законченным и направился к дереву, под которым сидели доктор 
Моргенштерн и его слуга,

— Вот и пришло время выяснить наши точки зрения. Итак, я готов выслушать вас.

— Прекрасно! — ответил вместо ученого его слуга. — Мы хотим быть там, где будет 
наиболее опасно, в самой гуще сражения.

— Почему? Вас вдруг стала одолевать жажда подвига?

— Вдруг? Видит Бог, я никогда не был трусом. Мы осознаем, что виноваты перед 
вами, и хотим как-то загладить свою вину. Дайте нам этот шанс! Поймите, мы 
пережили страшное потрясение. Каковы негодяи: взять и подвесить живых людей 
вниз головой над этим крокодильим притоном! Я полон жажды мести, как кот, 
которому надоели нахальные воробьи, и хочу как можно быстрее оказаться в самой 
гуще этих воробьев в человеческом обличье, чтобы от них во все стороны полетели 
пух и перья. Я знаю, что герр доктор вполне разделяет мои чувства.

— Нет, то, о чем вы говорите, невозможно.

— Но почему?

— По очень простой причине: у вас не будет такой возможности. Неужели вы 
полагаете, что я всерьез рассчитываю на вас как на воинов?