догнал седовласого, 
оставаясь по-прежнему незаметным для него. Но тут меня выдал своим ржанием мой 
мул. Индеец резко обернулся на этот звук и, увидев меня, бросился бежать, да с 
такой прытью, какой, казалось мне, никак нельзя было ожидать от старого 
человека. Я пришпорил мула еще раз. Индеец метнулся вправо, потом влево, но 
спрятаться ему было совершенно негде: коридор, связывавший две долины, был 
именно коридором — узкая тропа, отвесные стены. А до входа во вторую долину 
надо было еще добежать. Я крикнул ему:

— Стой! А то буду стрелять!

Но он не подчинился этому требованию. И тогда я выстрелил. Пуля чиркнула о 
скалу совсем рядом с ним. Индеец остановился и оглянулся. Не выпуская 
двустволку из рук, я шагнул ему навстречу. Тогда он спросил меня:

— Сеньор, что я вам сделал, что вы стреляли в меня?

— А почему ты убегал от меня, когда я приказал тебе стоять на месте? — ответил 
я.

Он расправил плечи, весь как-то подтянулся, тряхнул своей шевелюрой, словно лев 
гривой, и произнес надменным тоном, словно был, по меньшей мере, принцем 
королевской крови:

— С чего это вы взяли, что можете мне приказывать?

При этом его глаза сверкнули. Но сверкание исходило не только от них. Груз, 
который он нес на спине, был завернут в сеть, и сквозь ее дыры в лучах 
утреннего солнца полыхнул… как будто блеск золота. Он пошевелился, и я понял, 
что груз действительно состоит сплошь из чистого золота. Я выстрелил, и он упал 
на землю. Отчего и почему я поступил в этот момент именно так, а не иначе, я не 
отдавал себе в этом отчета и тогда, не могу это объяснить и сейчас. Но дело 
было сделано.

— Ты выстрелил ему в грудь? — спросил гамбусино.

— Прямо в сердце. Он, как только я вскинул ружье, сделал обманное движение, но 
у меня реакция оказалась все же лучше: я уловил его намерение и выстрелил в 
него снизу. И попал прямо в сердце. Сеть развязалась и соскользнула с груза. На 
землю выкатилось несколько небольших золотых предметов. Это были какие-то 
сосуды и другие мелкие предметы непонятного мне назначения. Я снял свое пончо с 
седла и завернул в него золотые вещички…

— И, конечно, сразу же покинул Барранку?

— Нет. За последние дни пути мы с моим мулом не встретили никакой воды, ни 
одного, даже самого маленького, ручейка. У меня-то, конечно, было несколько 
глотков воды для себя, но мул не смог бы идти дальше, если бы не напился в 
самое ближайшее время. Я знал, конечно, как и ты, наверное, знаешь, что 
недалеко от Салины-дель-Кондор есть несколько источников. Ну вот я и решил 
сначала отправиться туда, а уже потом вернуться за сокровищами.

— Но прежде ты снял с убитого скальп?

— Снял. Но опять-таки не могу сказать, почему это вдруг мне пришло в голову. 
Меня охватило какое-то непонятное, странное состояние, в котором смешались 
всякие разные яркие эпизоды из уже пережитого, хранящиеся в моей памяти, 
впечатления, вынесенные из разных путешествий. И сквозь эту сумятицу вдруг 
пробивается какой-то голос, который настойчиво требовал: «Сними скальп! Сними 
скальп!» Не понимаю, почему я с тобой говорю, как на исповеди? Ну ладно. Раз уж 
так вышло, скажу еще и то, что не последнюю роль тут сыграло мое тщеславие: 
вспомнил я, что видел во многих частных собраниях среди разных диковин скальпы 
индейцев, и захотелось мне тоже иметь свой, да еще с такой редкостно красивой 
шевелюрой. Я снял кожу с его головы и завернул скальп в пончо.

— Вот, значит, как все было, — задумчиво сказал гамбусино, затем помолчал 
немного и добавил: — А ты знаешь, я бы не взял скальп с собой…

— Почему это?

— Он легко может выдать тебя с головой…

— Хотел бы я знать, каким образом?

— Очень просто. Он — ведь очень редкий, можно сказать, уникальный скальп. Ну 
много ли ты видел на свете людей с такими, как у него, волосами? А ведь у этого 
индейца были родственники, друзья, знакомые, а среди них наверняка найдется 
кто-нибудь, кто тоже знает о кладе. Об этом ты не подумал? Ну что ты скажешь им,
 если они тебя спросят, откуда у тебя этот скальп? Я бы на твоем месте ни за 
что и никогда никому не рассказывал об этом приключении, и, уж